Японский писатель нобелевская премия: Лауреаты и кандидаты: Япония и Нобелевская премия по литературе от Кавабаты Ясунари до Мураками Харуки

Содержание

Лауреаты и кандидаты: Япония и Нобелевская премия по литературе от Кавабаты Ясунари до Мураками Харуки

Литературный критик Кавамура Минато рассматривает историю нобелевских лауреатов по литературе в Японии и говорит о возможностях более широкого распространения литературы на не-европейских языках.

Пары соперников

Три автора японского происхождения завоевали Нобелевскую премию по литературе с момента первого награждения этой премией в 1901 году: Кавабата Ясунари в 1968 году, Оэ Кэндзабуро в 1994 году и Кадзуо Исигуро в 2017 году. Считают, что у каждого из них был японский конкурент примерно такого же уровня – Танидзаки Дзюнъитиро у Кавабаты, Абэ Кобо у Оэ и Мураками Харуки у Исигуро. Тем не менее, Танидзаки и Абэ, оставаясь претендентами на премию, не дождались её до самой смерти. По правилам премии, ей не награждают посмертно – только в 1931 году было сделано исключение для умершего незадолго до этого шведского поэта Эрика Акселя Карлфельдта.

Поскольку кандидатуры и другие аспекты процесса отбора остаются в секрете в течение 50 лет, я могу лишь предполагать, что Мураками был кандидатом в 2017 году. Тем не менее, если в процессе отбора предполагается награждать «японского» писателя примерно каждые два десятилетия (Оэ удостоился премии через 26 лет после Кавабаты, а Исигуро – ещё 23 года спустя), меня не удивило бы, если бы Исигуро и Мураками были соперниками. Британский букмекер Ladbrokes регулярно определяет Мураками как фаворита в соревновании, при том что он и более популярный писатель, чем Исигуро.

Как дела у Мураками?

Как в своё время было с Оэ, в последние годы в японских СМИ распространились слухи о Мураками как потенциальном нобелевском лауреате. В начале октября, перед официальным объявлением, телевизионные станции, газеты и журналы отчаянно сражаются за интервью у людей, связанных с Мураками, записать их комментарии, подготовить статьи и телевизионный контент. Говорят, что сам он, и в обычное время не слишком доступный для СМИ, сбегает за границу в сезон нобелевского безумия.

Тем не менее, если Исигуро будет считаться шведской академией «японским автором», Мураками придётся подождать ещё как минимум десять лет, прежде чем он получит награду. Исходя из цикла награждений на сегодняшний день, следующий шанс будет примерно в 2040-х годах, когда он будет в очень пожилом возрасте, если доживёт. Кроме того, приходит молодое поколение конкурентов, таких как Тавада Ёко и Накамура Фуминори.

Премия за перевод

Судя по уже обнародованным архивным данным, в Японии было четыре подтверждённых кандидата, которые не выиграли приз: Кагава Тоёхико, Танидзаки Дзюнъитиро, Нисиваки Дзюндзабуро и Мисима Юкио. Считается, хотя эта информация пока не подтверждена, что кандидатами были также Абэ Кобо, Иноуэ Ясуси и Цусима Юко. Вполне могли быть номинированы и Эндо Сюсаку, Ибусэ Масудзи, Оока Сёхэй и Накагами Кэндзи.

Ни один из членов отборочной комиссии, выбранных на сегодняшний день Шведской академией, не знает японского языка. Учитывая, что им приходится читать произведения писателей, прежде чем выбрать победителя, в невыгодном положении оказываются авторы, пишущие не на главных европейских языках, таких как английский, французский, немецкий и испанский. У японских лауреатов было либо необычное количество работ, переведенных на европейские языки, либо они сами писали в том числе не на японском.

Работы Кагавы Тоёхико, первого японского кандидата на Нобелевскую премию по литературе, номинированного в 1947 и 1948 годах, были переведены на английский язык намного раньше. Как христианин и общественный деятель, он выступал с речами на Западе и знал многих людей, связанных с церковью. Его номинация не была основана на его писательской репутации в Японии, и теперь в литературной истории страны он практически забыт. Нисиваки Дзюндзабуро писал стихи на английском и японском языках и издал сборник на английском языке.

Кстати, Дональд Кин приводит забавную историю о номинации Мисимы. Датский автор, который читал в переводе Кина книгу Мисимы «После банкета» (Утагэ-но ато), посвящённой выборам губернатора Токио, рассказал Кину, что отборочному комитету он представил Мисиму как «левого», что снизило его шансы и открыло возможности для Кавабаты, который стал первым японским лауреатом. Мисима был явно сильно разочарован этим результатом.

Нобелевскую премию по литературе можно назвать «переводческой». Работы на второстепенных или неевропейских языках должны быть переведены, чтобы они могли конкурировать с другими. Помимо Кавабаты и Оэ, среди писателей, пишущих на азиатских и африканских языках, награждены лишь Рабиндранат Тагор (бенгали), Ш. Й. Агнон (иврит), Гао Синцзянь (китайский), Нагиб Махфуз (арабский), Орхан Памук (турецкий) и Мо Янь (китайский). Отсутствие переводов с неевропейских языков, несомненно, ограничило число победителей из других регионов.

Дилан-шок

В 2019 году будут вручены две премии по литературе. Шведская академия отложила объявление о лауреате в 2018 году на один год после скандалов, связанных с сексуальным насилием и утечкой имён победителей. Однако меня очень интересует, не сыграл ли свою роль выбор Боба Дилана в качестве лауреата в 2016 году? Традиционно премия присуждалась писателям, создающим художественную литературу, поэзию или пьесы, поэтому выбор Дилана, певца и автора песен, было огромным шоком.

Решение вызвало неоднозначную реакцию. В то время как некоторые высоко оценили расширение определения литературы – как в случае с лауреатом 2015 года, белорусской публицисткой Светланой Алексиевич, – другие выступили против отхода от традиционных ценностей. Я сам был озадачен надуманным прецедентом Гомера при объяснении такого выбора.

По-разному оценивали и последующее поведение Дилана. В течение некоторого времени после объявления академия не могла связаться с ним, и он не смог присутствовать на официальной церемонии награждения. Должно быть, в процессе отбора возникли трения и споры, решённые голосованием. Намёк на возвращение к своим чисто литературным корням обозначился при награждении Исигуро, но, возможно, члены отборочной комиссии всё ещё переживали последствия спора о Дилане. Я думаю, что с 2019 года будет уделяться больше внимания серьёзной литературе, а не новым попыткам расширения сферы действия премии.

Расширение за пределы Запада

Поскольку на сегодняшний день Азия и Африка представлены недостаточно, мы можем ожидать появления будущих победителей из таких мест, как Южная Корея, Юго-Восточная Азия, Иран и Ирак.

Южная Корея уже долгое время ожидает появления своего лауреата, но поэт Ко Ын, долгое время считавшийся самым многообещающим кандидатом, вряд ли будет избран из-за его возраста и недавнего скандала с сексуальными домогательствами. Писатель Хван Сок Ён – ещё один потенциальный корейский лауреат. Среди других возможных азиатских победителей — Бао Нинь из Вьетнама и тайваньские сёстры Чу Тянь-вэнь и Чу Тянь-син.

История литературной премии показывает, что члены отборочной комиссии отказывались от награждения людей с экстремальными политическими взглядами, а также от авторов популярных художественных произведений, что объясняет то, что Грэм Грин был номинирован, но не получил премию.

Когда премии удостоился Уинстон Черчилль, академия подверглась резкой критике, и, как говорят, позже отказалась принимать кандидатуры крупных политиков. Считается, что именно поэтому французский писатель Андре Мальро не был удостоен этой чести – он был министром по делам культуры при президенте Шарле де Голле. Если бы Марио Варгас Льоса победил Альберто Фухимори на всеобщих выборах в Перу 1990 года, он, возможно, не выиграл бы премию по литературе в 2010 году.

Через присуждение премии Шведская академия, вероятно, продолжит реализацию стремления к идеалу мировой литературы, основанному на всеобщем гуманизме. Хотя она, похоже, не всегда достигала этой цели, я чувствую, что благодаря этому у нас появится возможность узнавать больше авторов, пишущих на языках народов, живущих за пределами Западной Европы.

Фотография к заголовку: Поклонники Мураками Харуки собрались в Токио во время объявления лауреата Нобелевской премии по литературе 13 октября 2016 года (© Jiji)

Нобелевскую премию по литературе получил писатель японского происхождения Кадзуо Исигуро

+ A —

Прежде чем стать писателем, он мечтал быть музыкантом

В четверг, 5 октября в шведской столице было объявлено имя лауреата Нобелевской премии по литературе. Им стал британский писатель японского происхождения, 62-летний Кадзуо Исигуро.

У Нобелевской премии по литературе нет официального шорт-листа, а имена финалистов могут быть рассекречены только через полвека после церемонии награждения.

Так что средствам массовой информации остается гадать «на кофейной гуще», кому же достанется нобелевская награда. Иногда (как в случае, например, Светланы Алексиевич) прогнозы сбываются, иногда (как в случае прошлогоднего награждения рок-классика Боба Дилана (который несколько недель вообще не реагировал на новость о высокой награде) присуждение премии становится полным сюрпризом. В свое время таким сюрпризом для непосвященных стало и присвоение в 1953 году Нобелевской премии по литературе Уинстону Черчиллю, хотя многие считали, что он достоин (а некоторые полагают даже, что и удостоен) Нобелевской премии мира.

На протяжении многих лет фаворитом у букмекеров на получение премии по литературе является культовый японский писатель Харуки Мураками. Неудивительно, что и в 2017 году почитатели творчества Мураками как в самой Японии, так и за ее пределами затаили дыхание в надежде, что их кумир станет наконец-таки лауреатом. Среди тех, кто мог бы рассчитывать на премию СМИ называли имя канадской англоязычной писательницы и активистки Маргарет Этвуд. В различных списках фаворитов на литературного «Нобеля» фигурировали живущий во Франции сирийский поэт Адонис, перебравшийся в США кенийский романист Нгуги ва Тхионго, знаменитый Салман Рушди, чешско-французский писатель Милан Кундера, норвежский драматург Йон Фоссе, израильтяне Амос Оз и Давид Гроссман, известные американские литераторы Дон ДеЛило, Филип Рот, Джойс Кэрол Оутс.

Всего с 1901 по 2016 г. Нобелевская премия по литературе присваивалась 109 раз. В отличие от других наград в честь Нобеля, премия по литературе, как правило, достается одному лауреату. И это понятно – одно дело, когда награду делят между несколькими учеными, внесшими вклад в ту или иную область науки, а литература – это сфера более индивидуальная. Однако бывают и исключения. Четыре раза в истории премию делили на двоих награжденных. В 1904 году лауреатами стали провансальский поэт Фредерик Мистраль и испанский драматург Хосе Эчегарай-и-Эйсагирре, в 1917 году – датчане Карл Адольф Гьеллеруп и Хенрик Понтоппидан, в 1966 году – израильский писатель Шмуэль Агнон и немецкая поэтесса Нелли Закс, а в 1974-м – шведские писатели Эйвинд Юнсон и Харри Мартинсон.

Среди 113 лауреатов Нобелевской премии по литературе – 14 женщин (в том числе получившая премию в 2015 году Светлана Алексиевич). Первой женщиной, получившей литературную нобелевскую награду стала в 1909 году шведская писательница Сельма Лагерлёф. А через несколько лет ее выбрали членом Шведской академии, которая отвечает за выбор нобелевских лауреатов в области литературы.

Лауреаты Нобелевской премии по литературе писали на следующих языках: английский – 28, французский – 14, немецкий – 13, испанский – 11, шведский – 7, итальянский — 6, русский – 6, польский – 4, норвежский и датский – по 3, китайский, греческий, японский – по 2, сербско-хорватский, турецкий, идиш, арабский, португальский, окситанский, исландский, венгерский, иврит, бенгальский, финский, чешский – по 1.

Больше половины лауреатов (77) были награждены за свои прозаические труды.

Средний возраст лауреата премии по литературе составляет 65 лет, при этом самым молодым остается Редьярд Киплинг, получивший награду в 41-летнем возрасте, а самой пожилой – Дорис Лессинг, объявленная лауреатом в 2007 году, когда ей было 88 лет.

Из числа лауреатов двое отказались от Нобелевской премии по литературе – Борис Пастернак (1958 г.) и Жан-Поль Сартр (1964 г.).

Дмитрий Быков — о новом «Нобеле» по литературе Кадзуо: узревший несвободу

Лучшее в «МК» — в короткой вечерней рассылке: подпишитесь на наш канал в Telegram

Красотой Японии рождены. Японские писатели — лауреаты Нобелевской премии

1. Красотой Японии рождены. Японские писатели лауреаты Нобелевской премии

• 1968 — Премия по литературе — Ясунари Кавабата
• 1994 — Премия по литературе — Кэндзабуро Оэ
• 2017 — Премия по литературе — писатель японского
происхождения Кадзуо Исигуро

2.

Ясунари Кавабата – первый японский писатель, который в 1968 г. был удостоен Нобелевской премии Ясунари Кавабата –
первый японский писатель, который в 1968 г. был удостоен
Нобелевской премии
1899-1972

3. Детство писателя

Ясунари Кавабата родился 11 июня 1899 года в
Осаке в образованной и богатой семье. Его отец, врач,
умер, когда Ясунари было всего 2 года. После смерти
матери, последовавшей через год после смерти отца,
мальчик был взят на воспитание дедом и бабкой по
материнской линии.
Спустя несколько лет умерли его бабушка и
сестра, и мальчик остался со своим дедом, которого
очень любил. Хотя в детстве Кавабата мечтал быть
художником, в возрасте 12 лет он принимает решение
стать писателем, и в 1914, незадолго до кончины деда,
начинает писать автобиографический рассказ, который
публикуется в 1925 под названием «Дневник
шестнадцатилетнего».

4. Студенческие годы

Продолжая жить у родственников,
Кавабата поступает в токийскую среднюю
школу и начинает изучать европейскую
культуру,
увлекается
скандинавской
литературой,
знакомится
с
произведениями таких художников, как да
Винчи, Микеланджело, Рембрандт и
Сезанн.
В 1920 юноша поступает в
Токийский университет на факультет
английской литературы, однако на втором
курсе берется за изучение японской
литературы.
Его статья в студенческом
журнале «Синейте» привлекла
внимание писателя Кан Кикути,
предложившего Кавабате, который
в это время (1923) учился на
последнем курсе, стать членом
редакции литературного журнала
«Бунгэй сюнджю».
В эти годы Кавабата с
группой
молодых
писателей
основывает
журнал
«Бунгэй
дзидай» — рупор модернистского
направления
в
японской
литературе,
известного
под
названием «неосенсуалисты».
С членами литературного журнала
Binjei gidai. Кавабата в центре.

6. Первый литературный успех

Первый литературный успех начинающему писателю
принесла повесть «Танцовщица из Идзу» (1925), где
рассказывается о студенте, влюбившемся в молоденькую
танцовщицу. Два главных персонажа, автобиографический
герой и невинная девушка-героиня, проходят через все
творчество Кавабаты.
Юкио Мисима отзывался о характерном для
творчества Кавабаты «культе девственницы» как об
«источнике его чистого лиризма, создающего вместе с тем
настроение мрачное, безысходное»:
Ведь лишение девственности может быть уподоблено
лишению жизни… В отсутствие конечности, достижимости
есть нечто общее между сексом и смертью…
Женитьба
В 1931 Кавабата женится и поселяется с женой в древней самурайской столице
Японии, в г. Камакура, к северу от Токио, где у них рождается дочь. Лето они обычно
проводили на горном курорте Каруйдзава в коттедже западного типа, а зимой жили в
доме японского стиля в Дзуси. Неподалеку от Дзуси у Кавабаты была квартира, где
он работал в традиционном японском кимоно и деревянных сандалиях.

8. Муза писателя

В городе Камакура в доме Ясунари Кавабаты найдено
неотправленное письмо Хацуе Ито, первой возлюбленной
выдающегося японского писателя. Письмо Ясунари Кавабата,
которому на то время было 22 года, наполнено яркими
душевными переживаниями и выражениями пылкого чувства.
Считается, что первая возлюбленная писателя Хацуе Ито
оказала большое влияние на становление творческого пути
Кавабаты и послужила ему музой при создании таких известных
повестей, как «Неотложный» («Хидзё») и «Танцовщица из
Идзу» («Идзу но одорико»).
Согласно сведениям, дошедшим до наших времён,
японский писатель познакомился с Хацуе, когда девушка
работала в кафе официанткой. Примечательно, что будущему
нобелевскому лауреату тогда было 20 лет, а Хацуе — всего 13.
Несколько лет спустя они вновь встретились и поклялись, что
поженятся. Родители девушки брак одобрили, однако юная
Хацуе вдруг разорвала помолвку и прекратила всякое общение с
Кавабатой. Причины такого решения избранницы писателя по
сей день неизвестны.
Во время Второй мировой войны и в послевоенный период Кавабата
старался быть в стороне от политики. Он долго путешествовал по
Маньчжурии и много времени уделил изучению «Саги о Гэндзи»,
классическому японскому роману XI в. В повести «Тысячекрылый журавль»
(1949), в основе которой лежит традиционная японская чайная церемония,
прослеживаются элементы «Саги о Гэндзи». Именно повесть
«Тысячекрылый журавль» лучше всего известна на Западе, хотя многие
критики полагают, что роман «Стон горы» (1954), семейный кризис в
шестнадцати эпизодах, является произведением более совершенным.
Повесть «Озеро» (1954), где описывается эротическое наваждение и
используется приём «потока сознания», американский писатель и эссеист
Эдмунд Уайт назвал «столь же сжатой и насыщенной, сколь же
естественной и продуманной, как идеальный чайный сад».
В 1960 при поддержке госдепартамента США
Кавабата совершает турне по нескольким американским
университетам (в число которых входил и Колумбийский
университет), где ведёт семинары по японской
литературе. В своих лекциях он указывал на
непрерывность развития японской литературы с XI по
XIX вв., а также на глубокие изменения, происшедшие в
конце
прошлого
столетия,
когда
японские
писатели испытали сильное влияние своих западных
собратьев по перу.
В 1946 году Ясунари Кавабата встретился с
начинающим прозаиком Юкио Мисимой, впоследствии
одним из наиболее значительных прозаиков Страны
восходящего солнца второй половины 20 века. Вероятно,
вследствие возросшего влияния Мисимы Кавабата в
конце 60-х порывает с политическим нейтралитетом и
вместе с Мисимой и двумя другими писателями
подписывает петицию против «культурной революции» в
коммунистическом Китае.
В
1968 Кавабата получил Нобелевскую премию по литературе «за
писательское мастерство, которое передает сущность японского сознания».
Будучи первым японским писателем, получившим Нобелевскую
премию, Кавабата в своей речи сказал:
«Всю свою жизнь я стремился к прекрасному и буду стремиться до самой
смерти».
С типично японской скромностью он заметил, что не понимает,
почему выбор пал именно на него; тем не менее, он выразил глубокую
благодарность, сказав, что для писателя «слава становится бременем».
В 1970-м, после неудачной попытки организовать восстание на одной
из японских военных баз, писатель Мисима совершает харакири
(ритуальное самоубийство), а спустя два года тяжелобольной Кавабата,
который только что вышел из больницы, где он обследовался как
наркоман, также кончает жизнь самоубийством, — он отравляется
газом у себя дома в Дзуси. Этот поступок потряс всю Японию.
Поскольку писатель не оставил посмертной записки, мотивы
самоубийства остались неясными, хотя высказывались предположения,
что, возможно, самоубийство самоубийство вызвано аналогичным
поступком его друга, глубоко потрясшим писателя.
По иронии судьбы, в своей Нобелевской
лекции Кавабата говорил:
«Какова бы ни была степень
отчуждённости человека от
мира, самоубийство не может
быть формой протеста. Каким
бы идеальным ни был человек,
если он совершает
самоубийство, ему далеко до
святости»
Музей Кавабаты Ясунари
Читаем книги Кавабаты Ясунари
в наших библиотеках
84(5Япо) К 12 Кавабата, Я.
Избранные произведения
[Текст] : перевод с японского / Я. Кавабата. — Москва :
Радуга, 1986. — 590,[1]с.
5Ф-1
84(5Япо) К 12 Кавабата, Я. Старая столица [Текст] : роман,
рассказы / Я. Кавабата ; пер. с яп. Б. Раскина ; сост. В.
Сановича ; предисл. Н. Федоренко. — Москва : Известия,
1984. — 253,[1]с. — (Б-ка журн. «Иностр. лит.»)
ОИФ-1
84(5Япо) К 12 Кавабата, Ясунари.
Тысячекрылый
журавль. Снежная страна: Повести; Новеллы, рассказы, эссе
[Текст] : Пер. с яп. / Кавабата Ясунари. — Москва : Прогресс,
1971. — 397,[3]с. — (Мастера соврем. прозы. Япония).
ОИФ -1
ОИФ-1
Кэндзабуро Оэ (р. 1935г.).
Самый известный из современных японских писателей. Лауреат
нобелевской премии 1994г. Окончил отделение французской
литературы Токийского университета. Свыше 60 произведений
переведено на иностранные языки. Действие его произведений
разворачивается в нескольких временных пластах, смешивается
миф и реальность
31 января в 1935 году родился в
маленьком японском городке на острове Сикоку
японский писатель, лауреат Нобелевской
премии по литературе 1994 года .
Детские годы будущего писателя
пришлись на Вторую Мировую войну, и после
гибели на войне отца его воспитывали мать и
бабушка. В семье было семь детей, Кэндзабуро —
пятый ребёнок и третий сын.
Поражение Японии привело к полному
изменению школьных программ, и вместо
насаждавшегося милитаристской японской
верхушкой
националистических
идей
и
преклонения перед императором американская
оккупационная администрация попыталась
изменить
систему
образования
в
демократическом духе, и юный Кэндзабуро
всем сердцем воспринял идеалы свободы.
Детствоо
В начале 50-х годов в отрезанной от всего мира
крохотной горной деревушке на Сикоку 15-летний школьник
издает хрестоматию произведений Достоевского, считая, что его
товарищи должны хотя бы в отрывках познакомиться с
творчеством великого русского писателя. Этим школьником был
Кэндзабуро Оэ . В 1951 году Оэ из-за подробно описанной
позднее в повести «Рви ростки, истребляй детёнышей»
систематической травли со стороны других школьников
перешёл в школу высшей ступени города Мацуяма
Каким душевным богатством нужно было обладать,
чтобы всего через пять лет после капитуляции и атомной
бомбардировки, пережитых японским народом и явившихся для
него огромным психологическим потрясением, преодолеть
чувство
настороженности
и
понять,
что
без
взаимопроникновения
культур
развитие
человечества
невозможно.
Безграничное уважение к русской литературе
сохранилось у Оэ и поныне.
«Писать
я учился у русской литературы.
Разумеется, не я один. Японская
литература
нового
времени
и
современная японская литература в
целом учились и продолжают учиться
поныне у русской литературы…
Методу
отображения
жизни,
проникновения во внутренний мир
человека я учился у Толстого и
Достоевского. „Братьев Карамазовых» я
читал двенадцать раз, примерно
столько
же
„Войну
и
мир»,
неоднократно
перечитывал
„Анну
Каренину»».
Оэ Кэндзабуро
В семнадцать лет Кэндзабуро Оэ отправился
в университет в Токио, хотя из клана, к которому
принадлежала его семья, никто несколько столетий
не покидал родных мест. Он поступил на отделение
французской литературы Токийского университета,
где на его мировоззрение большое влияние оказал
его наставник, профессор Кацуо Ватанабэ.
Писать Кэндзабуро Оэ начал в 1957 году,
еще будучи студентом, и один из его ранних
рассказов получил премию имени Акутагавы. В
первых романах писателя, в частности, в
«Опоздавшей молодежи» (1962), просматривается
влияние Жана-Поля Сартра и других современных
французских авторов.
Литературные критики единодушны в том, что
главной темой творчества Оэ являются проблемы
молодежи. На Западе его называли японским
Сэллинджером, оттого что он стал кумиром молодого
поколения.
В этой связи разрешено вспомянуть судьбу его
повести «Семнадцатилетний», написанной под
впечатлением
сенсационного
убийства
лидера
Социалистической партии страны Асанумы во время
его выступления на митинге. Роковой ножик был в
руках 17-летнего юнца, члена
Повесть имела колоссальный успех, но
вызвала
нападки
ультраправых.
Крупнейшее
издательство «Бунгэй» было вынуждено рассыпать
готовый
набор
и
отказаться
от
выпуска
анонсированного продолжения повести.
В 1960 году Кэндзабуро Оэ женился на Юкари
Итами, через три года у них родился первенец
Хикари. Это событие сильно повлияло не только на
жизнь писателя, но и на его творчество: мальчик
родился с серьезным нарушением работы мозга.
Позже у Оэ родилось еще двое абсолютно
здоровых детей, но сам он не смог преодолеть
травму и посвятил себя больному сыну
«Я пишу прозу уже 38 лет. Из них в течение 31 года
лейтмотивом моих произведений, так или иначе,
является проблема больного сына. Я чувствовал, что
ухожу в так называемую эгобеллетристику, очень
распространенную в Японии, но, в конце концов, я
смирился с этим. Я живу вместе с маленьким
человеком по имени Хикари. Думаю, что именно это
позволяет мне писать о стране, о мире, о душе.
Через Хикари я познаю все волнующие меня
проблемы».
Сейчас Хикари Оэ является признанным композитором
академической музыки. Было издано несколько его дисков,
также Хикари Оэ была присуждена национальная премия
«Японский золотой диск» и «Премия японской академии» за
саундтрек к фильму «Тихая жизнь» по одноименному роману
Кэндзабуро Оэ
Образ Хикари является одним из центральных в творчестве Кэндзабуро Оэ,
особенно в серии работ, написанных в период с 1964 («Личный опыт») по
1976 («Записки пинчраннера») годы. Сохранил свою важность он и в более
поздних работах, включая роман «Проснись, новый человек!» и написанную в
последние годы трилогию Оэ, начавшуюся романом «Подмёныш», где Хикари
является прототипом Акари, сына главного героя Когито.
Мировую известность Кэндзабуро Оэ принесли романы
«Футбол 1860 года» (1967), «Объяли меня воды до души
моей…» (1973), «Записки пинчраннера» (1976), «Игры
современников» (1979), которым свойственны смешение
временных пластов, мифа и реальности, острота нравственных
исканий послевоенной молодежи, страх перед ядерной
катастрофой. В 1987 году вышел автобиографический роман
«Письма к милому прошлому». В 1993-1995 годах писателем
была создана трилогия «Пылающее зеленое дерево», и после ее
публикации он заявил, что больше романов писать не будет.
«Я — один из писателей, стремящихся
создавать серьёзные литературные
произведения, противостоящие тем
романам, которые всего лишь
удовлетворяют запросам
потребителей
культуры, заполнившей Токио, и субкультур
остального мира»
Оэ Кэндзабуро
«Я вижу свой долг романиста в том, чтобы и
те, кто выражает себя посредством слова, и
их читатели сумели совладать с
собственными страданиями и бедствиями
своего
времени и исцелить свои души
от тяжёлых ран»
Оэ Кэндзабуро
1994 году Кэндзабуро Оэ была
присуждена Нобелевская премия по
литературе. Интересно отметить, что
от
национального
ордена
за
достижения в области культуры он
отказался, мотивируя свое решение
тем, что не верит японскому
правительству. Не присутствовал на
вручении Нобелевской премии. В
октябре 2006 г. Кэндзабуро Оэ
учредил собственную литературную
премию.
Первая
литературная
«Премия Кэндзабуро Оэ» была
присуждена в декабре.
Оэ считает, что экономическая
мощь Японии почти совершенно лишила
сил ее культуру, где сейчас господствуют
ток-шоу, комиксы, маловразумительные
дискуссии, а литературные произведения
пишутся легким разговорным языком,
который
все
больше
вытесняет
индивидуальный авторский стиль.
«История
повторяется,
опомнитесь, пока жизнь на земле не
прекратилась…Я
слышу
звуки
приближающегося
издали
«Великого
потопа» — в существовании, в мыслях, в
поведении людей двух поколений. Его
нарастающий гул предвещает всеобщую
катастрофу. Я решил предостеречь людей,
веря в их волю» Так говорит один из
героев произведений Оэ Кэндзабуро.
Мои книги — такие, как они есть, прежде всего оттого,
что
я
всегда
отталкиваюсь
от
собственных
непосредственных переживаний и соотношу их с
обществом, страной, миром.
Оэ Кэндзабуро
Читаем книги Кэндзабуро Оэ
в библиотеках МБУК г.о. Самара «СМИБС»
1. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Записки пинчраннера [Текст] : роман / Оэ Кэндзабуро ; Пер. с яп. В.Гривнина. — Москва: Радуга,
1983. — 313,[1]с.
ОИФ-1,16Ф-1
2. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Игры современников [Текст] : Роман: Пер. с яп. / Оэ Кэндзабуро. — Москва: Радуга, 1987. 399,[1]с.
ОИФ-1,5Ф-1,13Ф-1,21Ф-1,28Ф-1,34Ф-1
3. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Избранное [Текст] / Оэ Кэндзабуро. — Москва: Прогресс, 1978. — 408 с.
23Ф-1
4. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Опоздавшая молодежь [Текст] : Роман: Пер. с яп. / Оэ Кэндзабуро. — Москва: Прогресс, 1973. 340,[1]с.
ЦБ-1
5. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Футбол 1860 года [Текст]: роман и рассказы: Пер. с яп. / Оэ Кэндзабуро. — Москва: Наука, 1984. 431,[1]с.
ЦБ-1,8Ф-1,23Ф-1, 25Ф-1 37Ф-1
5. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Обращаюсь к современникам [Текст] : художественная публицистика : пер. с яп. / Оэ
Кэндзабуро. — Москва: Прогресс, 1978. — 285, [1] с. — 0.95.
1Ф-1
7. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Объяли меня воды до души моей: роман; Рассказы [Текст] : перевод с японского / Оэ
Кэндзабуро. — Москва: Прогресс, 1978. — 407,[1]с. — (Мастера современной прозы. Япония).
ЦБ-1,5Ф-1
8. 84(5Япо) О-97 Оэ, Кэндзабуро. Опоздавшая молодежь; Футбол 1860 года [Текст] : романы / Оэ Кэндзабуро. — Москва: Правда,
1990. — 622, [2] с.
ЦБ-1,ОИФ-1
Лауреат Нобелевской премии по литературе — 2017 британский писатель японского
происхождения Кадзуо Исигуро
В заявлении Шведской академии говорится, что обладающие большой эмоциональной силой
романы Исигуро раскрыли бездну «под нашей иллюзорной связью с миром».
«…Награду получил один из самых известных, уважаемых, читаемых и обсуждаемых
прозаиков современности. Не антиглобалист, не уроженец экзотического Белиза, не поющий
поэт, не автор нон-фикшна, не борец за права животных, не беженец, не повстанец и даже не
экспериментатор — просто исключительно хороший писатель, любимый и ценимый во всем
мире. К тому же титулованный и успешный — на его счету уже есть Букеровская премия за
роман «Остаток дня». И даже те, кто обычно вовсе не читают книг, знают о существовании
Кадзуо Исигуро — три его текста экранизированы, причем с неизменно звездным актерским
составом: в «Остатке дня» главные роли сыграли Эмма Томпсон и Энтони Хопкинс, в «Белой
графине» — Рэйф Файнс, а в «Не отпускай меня» — Кира Найтли…»
Галина Юзефович.
Детство
Кадзуо Исигуро родился 8 ноября
1954 года в Нагасаки в семье океанографа
(в 1945 году его мать, будучи подростком,
пережила атомную бомбардировку города).
В 1960 году семья переехала в
Великобританию, после того как отец
получил должность научного сотрудника в
Национальном океанографическом центре
в Саутгемптоне.
Родители не рассчитывали надолго
задерживаться в Великобритании. Однако
планы семьи изменились, и Исигуро
поступил в местную школу. Впоследствии
в одном из интервью он отметил, что был
единственным иностранцем в округе.
Образование
После школы путешествовал по США
и Канаде. В это время увлекся музыкой, мечтал
стать профессиональным музыкантом. Однако
попытки выступать в различных клубах были
безуспешными (в настоящее время, по словам
писателя,
он
увлекается
творчеством
американского рок-музыканта Боба Дилана).
В 1974 году Исигуро вернулся в
Великобританию и поступил в Университет
Кента. Изучал английский язык и философию,
в 1978 году получил степень магистра
искусств. Затем продолжил образование в
Университете Восточной Англии, где посещал
курс писательского мастерства.
Некоторое время работал в социальной
службе Лондона.
Писательская деятельность
Первые
публикации
Исигуро
появились в 1981 году. Он начал с рассказов.
Уже в 1983-м Кадзуо издает свой первый
роман под названием «Там, где в дымке
холмы».
Это произведение глубоко связано с
его исторической родиной. Главная героиня пожилая японка, живущая в Англии. Она
тяжело переживает то, что ее дочь покончила
собой. После этой трагедии ее начинают
преследовать воспоминания об ужасах,
творившихся в Нагасаки в годы войны ядерном ударе, полной разрухе и тяжелом
восстановлении города из руин.
За этот роман Исигуро был
удостоен гранта как лучший молодой
британский писатель.
Его следующий роман — «Художник зыбкого
мира». Он повествует об отношении японцев
ко Второй мировой войне в наши дни.
Главный герой в свое время был рьяным
приверженцем правительства. Сегодня,
когда его идеи и идеалы потерпели крах, ему
непросто найти свое место в жизни. Роман
стал книгой 1986 года в Великобритании…
Третий роман писателя «Остаток дня» (1989)
рассказывает историю пожилого английского дворецкого. Это
монолог-воспоминание
на
фоне
угасания
традиций,
приближающейся мировой войны и подъема фашизма.
Урожденный японец, выпускник литературного
семинара Малькольма Брэдбери, написал самый английский
роман конца XX века! Дворецкий Стивенс, без страха и упрека
служивший лорду Дарлингтону, рассказывает о том, как у него
развивалось чувство долга и умение ставить нужных людей на
нужное
место, демонстрируя
поистине самурайскую
замкнутость в рамках своего кодекса служения.
Недаром
роман
получил
Букера
(пожалуй,
единственное решение Букеровского комитета за всю историю
премии, ни у кого не вызвавшее протеста).
Книга попадала в рейтинги лучших англоязычных
романов XX века, произведений, без которых невозможно жить
и которые стоит прочесть каждому.
В 1993-м Джеймс Айвори снял по книге фильм «На
исходе дня», имевший значительный успех. Главные роли в
котором исполнили Энтони Хопкинс и Эмма Томпсон. Награды:
Премия Национального совета кинокритиков США Энтони
Хопкинсу как лучшему актёру, две премии «Давид ди Донателло»,
восемь номинаций на «Оскар».
Работы в 1990-х и 2000-х годах Свой самый
сложный по структуре и стилистике роман
издает в 1995 году Кадзуо Исигуро. Книга
выходят под заголовком «Безутешные». Он
больше напоминает сборник рассказов,
объединенных лишь настроением и общими
музыкальными и литературными аллюзиями.
В 2000 году он пишет роман «Когда мы были
сиротами», действия которого переносится в
Шанхай
начала
XX
века. Исигуро
возвращается к своему коронному приему воспоминаниям о прошлом. Главный герой частный детектив, который расследует
таинственное исчезновение собственных
родителей 20 лет назад
Его роман 2005 года «Не отпускай
меня» снова был успешно экранизирован.
Одноименный фильм о детях-клонах, которых
выращивают в альтернативной Англии, чтобы
получать донорские органы, получил несколько
премий на престижных кинофестивалях. За сам
роман Исигуро был удостоен Букеровской
премии. Журнал Time включил его в список 100
лучших британских романов всех времен.
Роман
жуткий,
загадочный,
потрясающий до глубины души. Покорность
клонов, готовых идти на смерть, леденит кровь.
Жестокость науки, показанная писателем,
вызывает опасение на наше будущее.
Однозначно, этот роман не сможет оставить
равнодушным. После его прочтения на душе
ещё некоторое время будет тяжело, а в голове
будут роиться разные мысли о жизни, смерти и
смысле существования
Последний роман.
Последний роман «Погребенный великан»
Кадзуо Исигуро вышел в 2015 году Это очень
таинственное и необычное произведение. На этот
раз автор помещает своих героев в средневековую
Англию. Это годы войны саксов против бриттов. В
те времена хмарь, по заверению автора, окутывала
землю, заставляя позабыть каждый только что
прожитый час. В центре повествования пожилая
пара Беатриса и Аксель. Они покидают родную
деревушку и отправляются в тяжелое и опасное
путешествие с одной целью — отыскать своего сына,
который бесследно пропал много лет назад. Их
странствия и составляют основную канву романа.
«Погребенный великан» Кадзуо Исигуро это
мастерски
рассказанная
история
об
особенностях нашей памяти, способностях человека
забывать все самое ужасное и неприятное. В тоже
время это роман о любви, человеческом
всепрощении, войне, страхе, мести..
Личная жизнь
Кадзуо Исигуро — британский
подданный
с
1982
года.
В начале 1980-х годов
Кадзуо познакомился с Лорной
Макдугалл. Они встретились в
очень странном месте – в
городском приюте для бездомных в
районе Ноттинг-Хилл. И Кадзуо, и
Лорна на тот момент были
социальными работниками.
В 1986 году влюбленные
поженились.
Вскоре
у
них
родилась дочь Наоми.
Кадзуо Исигуро живет в Лондоне с женой Лорной
Макдугал и дочерью
Чем увлекается писатель
Помимо романов, Исигуро
пишет песни. Он является соавтором
текстов нескольких песен джазовой
певицы
Стейси
Кент
(альбомы
«Breakfast On the Morning Tram» 2007
года и «The Changing Lights» 2013 года).
В юности Исигуро мечтал стать
музыкантом. После школы Кадзуо взял
на год академический отпуск и
отправился путешествовать по США и
Канаде. Он играл в клубах и рассылал
демозаписи продюсерам, но не добился
успеха.
Читайте книги К. Исигуро библиотеках СМИБС
84(5Япо) И 85 Исигуро, К. Когда мы были
сиротами / К. Исигуро; пер. с англ. И.Дорониной. Санкт-Петербург: Домино; Москва: ЭКСМО, 2007. 395с. — (Интеллектуальный бестселлер).
5Ф-1)
Каждое произведение Кадзуо Исигуро —
событие в мировой литературе. Его романы
переведены более чем на сорок языков. На
русский
язык
переведено
восемь
произведений этого автора. Россиянам
вообще хорошо знакомо имя Харуки
Мураками. Многие знакомятся с современной
Японией именно по его произведениям
84(5Япо) И 85 Исигуро, Кадзуо. Не отпускай меня
[Текст] / Исигуро Кадзуо. — Москва: ЭКСМО; СанктПетербург: Домино, 2012. — 381, [1] с. — (Pocket book).
41Ф-1
84(5Япо) И 85 Исигуро, К. Ноктюрны [Текст]: пять
историй о музыке и сумерках / К. Исигуро. — Москва:
ЭКСМО; Санкт-Петербург: Домино, 2010. — 266 с. (Интеллектуальный бестселлер).
ЦБ-1,3Ф-1,12Ф-1,14Ф-1,16Ф-1,25Ф-1,28Ф-1,31Ф1,35Ф-1
Спасибо
за внимание!
Презентацию подготовила:
Главный библиограф библиографического отдела
Центральной городской библиотеки
им. Н.К.Крупской
Ирина Александровна Балахонцева

Ооэ Кэндзабуро Я — ПИСАТЕЛЬ АМБИВАЛЕНТНОЙ ЯПОНИИ Нобелевская лекция Перевод с английского Н. Старосельской

Ооэ Кэндзабуро

Я — ПИСАТЕЛЬ АМБИВАЛЕНТНОЙ ЯПОНИИ

Нобелевская лекция

Перевод с английского Н. Старосельской

В последнюю страшную мировую войну я был маленьким мальчиком и жил в окруженной непроходимыми лесами деревне на острове Сикоку Японского архипелага, за тысячи миль отсюда. В то время были две книги, которыми я был поистине околдован: «Приключения Гекльберри Финна» и «Чудесное путешествие Нильса». Мир тогда захлестывали волны кошмара. Чтение «Гекльберри Финна» позволяло мне оправдаться за то, что я уходил в горы и ночевал в лесу, где приходило чувство безопасности, которого я никогда не испытывал под крышей дома. Главный герой «Чудесного путешествия Нильса», превратившись в маленького человечка, выучивается понимать птичий язык и совершает увлекательное путешествие. Эта история доставляла мне ощутимую радость по самым разным причинам. Во-первых, я сам жил среди непроходимых лесов острова Сикоку, совсем как мои предки много лет назад, и вот оказывалось, что этот мир и такая жизнь даруют истинную свободу. Во-вторых, я чувствовал симпатию к Нильсу, мало того, отождествлял себя с этим маленьким шалуном, который пролетел над всей Швецией, то дружа, то сражаясь с дикими гусями, и потихоньку сделался подростком, еще совсем невинным, робким, но уже поверившим в свои силы. Вернувшись наконец домой, Нильс беседует с родителями чуть ли не как равный с равными. Думаю, наслаждение, испытанное мною от этой книги, объяснялось главным образом ее языком, ведь я и сам почувствовал ощущение, духовный подъем, повторяя за Нильсом его слова. Вот они (я пользуюсь английским и французским переводами): «Мама, папа, — крикнул он. — Я большой. И я опять стал человеком».

Меня просто покорила эта фраза: «Я опять стал человеком». Выросши, я постоянно оказывался перед лицом тяжелых конфликтов, касалось ли это моей семьи, отношений с японским обществом, да и вообще жизни, как она у меня складывалась во второй половине XX столетия. Я выдержал, потому что эти мои переживания воссоздал в романах. И, работая над романами, я постоянно ловил себя на том, что повторяю: «Я опять стал человеком». Вспоминать об этом, да и вообще говорить все о себе да о себе и не следовало бы сейчас: не тот повод и не та ситуация. Но все-таки позвольте мне сказать, что мои книги, такие, как они есть, прежде всего оттого, что я всегда отталкиваюсь от собственных непосредственных переживаний и соотношу их с обществом, страной, миром. Надеюсь, вы позволите мне еще чуточку задержаться на том, что мною было пережито.

Полвека назад, живя среди непроходимых лесов, я читал «Чудесное путешествие Нильса» и открыл в этой книге две мысли, оказавшиеся пророческими. Одна заключалась в том, что настанет день, когда я смогу понимать язык птиц. Другая — что и я как-нибудь улечу с дикими гусями, и лучше бы всего в Скандинавию.

Я женился, и наш первый сын оказался от рождения умственно неполноценным. Мы назвали его Хикари, что по-японски означает «свет». В младенчестве он откликался только на птичьи голоса и никогда — на человеческие. Однажды летом, когда ему было шесть, мы жили в нашем загородном доме. Он услышал пару щебечущих пастушков у озера за рощей и сказал голосом орнитолога, объясняющего на пластинке, какие сейчас прозвучат птичьи голоса: «А вот пастушки». Так мой сын впервые произнес человеческие слова. И только с той минуты я и моя жена начали общаться с нашим сыном посредством слов.

Теперь Хикари работает в Центре профессионального обучения для умственно отсталых, причем в его организации используется методика, что пришла к нам из Швеции. Одновременно он сочиняет музыкальные произведения. Пение птиц послужило ему толчком и для его музыкальных композиций, где слышны сходные мелодии. Мне кажется, то, что произошло с Хикари, — воплотившееся пророчество, что когда-нибудь я начну понимать язык птиц. Должен также сказать, что жизнь стала бы для меня невозможной, если бы не моя жена, наделенная нечасто встречающимися у женщин отвагой и мудростью. Не иначе как в одном из своих прежних воплощений она была Аккой, гусыней-водительницей дикой стаи, с которой путешествовал Нильс. Вместе с ней я теперь прибыл в Стокгольм, и, таким образом, к моему восторгу, сбылось и другое пророчество.

Кавабата Ясунари, первый японский писатель, который поднялся на эту трибуну как лауреат Нобелевской премии по литературе, произнес речь, названную «Красотой Японии рожденный». Название красивое и неясное. Японский эквивалент второго слова — aimaina. Оно может быть по-разному передано в английском переводе. Кавабата самим заглавием своей лекции хотел подчеркнуть, что тут не нужна строгая определенность. Можно понять это заглавие как «я — часть прекрасной Японии». Неясность создается японской частицей «но», которая соединяет понятия «я» и «прекрасная Япония».

Эта неясность создает возможность самых разных интерпретаций смысла. Помимо прочтения «я — часть прекрасной Японии», частица «но» соединяет понятия так, что можно говорить об «отношениях, когда одно владеет другим, или этому другому принадлежит, или тесно с ним соотносится». Допустим еще один смысл: «Прекрасная Япония и я», в таком случае частица связывает существительные по принципу приложения, как это и понято в английском переводе лекции Кавабата, сделанном одним из самых выдающихся специалистов по японской литературе. Он перевел так: «Япония, красота и я». Это очень квалифицированный перевод, исключающий мысли о том, что переложение превратилось в подвох.

В своей речи Кавабата говорил о том неповторимом мистицизме, что отличает не только японское сознание, но вообще сознание Востока. Под словом «неповторимый» я подразумеваю устремление к дзэн-буддизму. Будучи писателем XX столетия, Кавабата все-таки передает свое понимание мира, прибегая к стихам, написанным в середине века монахами дзэн. Обычно эти стихи не говорят о том, что словами невозможно воплотить истину. По мысли авторов, слова замурованы в своих непроницаемых раковинах. И читателям не следует надеяться, что когда-нибудь слова освободятся от оков, в которые они заключены, если используются поэтом, и шагнут к нам. Понять стихи этих монахов невозможно, как невозможно и полюбить их, так что остается лишь отдаться на волю авторов, попытавшись без предвзятости проникнуть в закрытые раковины слов.

Что дало Кавабата смелость прочитать эти совершенно эзотерические строфы на японском языке перед аудиторией в Стокгольме? Я едва ли не с ностальгическим чувством думаю о том неподдельном мужестве, которое Кавабата обрел под конец своего блистательного творческого пути — оно ему не изменило и когда он формулировал свой символ веры. Кавабата был художником-пилигримом на протяжении тех десятилетий, когда им созданы его многочисленные шедевры. И лишь вслед этому паломничеству, лишь после того, как он открыто признал, что зачарован непостижимыми японскими стихами, которые исключают всякую возможность до конца их понять, — лишь после всего этого он счел возможным говорить о себе как «красотой Японии рожденном», то есть говорить о мире, в котором он жил, и о литературе, которую создал.

И знаменательно, что Кавабата закончил свою речь следующими словами: «В моих рассказах находят „небытие“. Но это совсем не то, что называется нигилизмом на Западе. По-моему, сами основы наших душевных устройств различны. Сезонные стихи Догэна, озаглавленные „Изначальный образ“, воспевающие красоту четырех времен года, и есть дзэн»[100].

Здесь я тоже нахожу мужество и прямоту, с какой он отстаивает свои воззрения. С одной стороны, Кавабата говорит о себе, что по сущности своей он принадлежит философии дзэн и соответствующей художественной тональности, которую мы обнаруживаем во всей литературе Востока. С другой же — он специально прерывает ход своей мысли, чтобы объяснить, что его чувство небытия не то же самое, что западный нигилизм. И тем самым Кавабата обращал свои искренние слова к тем грядущим поколениям, с которыми связывал свои надежды и веру Альфред Нобель.

Не стану скрывать, что больше, чем с моим соотечественником Кавабата, стоявшим на этой трибуне двадцать шесть лет назад, я чувствую духовное родство с ирландским поэтом Уильямом Батлером Йейтсом, который был удостоен Нобелевской премии в области литературы семьдесят один год назад, когда ему было примерно столько же лет, как мне сейчас. Разумеется, я далек от мысли сравнивать себя с гениальным Йейтсом. Я всего лишь его скромный последователь, живущий совсем в иной стране. Хочу вспомнить, что Уильям Блейк, чьи произведения Йейтс сумел в нашем столетии по-настоящему оценить, доказав их огромное значение, — как-то написал: «Мчась чрез Европу, чрез Азию — к Китаю, Японии молнией».

На протяжении последних нескольких лет я был погружен в работу над трилогией, которую хотел бы считать кульминацией моего литературного творчества. Пока опубликованы две первые части ее, а недавно я окончил работу над третьей, заключительной. По-японски она называется «Пылающее зеленое дерево». Я заимствовал это название из стихотворения Йейтса «Непостоянство», где есть такая строфа:

Есть дерево, от комля до вершины

Наполовину в пламени живом,

В росистой зелени наполовину…[101]

Не скрою, моя трилогия на каждом шагу выдает влияние Йейтса, всего его поэтического мира. По случаю присуждения Йейтсу Нобелевской премии ирландский сенат решил поздравить поэта, что и было сделано, причем адрес изобиловал такими выражениями: «…признание того, сколь многого достигла нация, чей выдающийся вклад в мировую культуру становится очевиден благодаря Вашему триумфу», «…народ, который до настоящего времени не считался равноправным среди других народов», «…имя сенатора Йейтса станет символом нашей культуры», «…всегда сохраняется угроза, что те, кто как будто не склонен к безумию, сделаются его жертвами, подхваченные буйствующей толпой, которой овладела страсть к разрушению».

Йейтс — писатель, примеру которого я хотел бы следовать. Я хотел бы сделать это во благо и другого народа, который также лишь с недавних пор признан «равноправным среди других», но главным образом лишь благодаря достигнутому им в области электроники, технологии и производства автомобилей. И я хотел бы многое перенять у Йейтса как представитель нации, которой тоже овладела присущая буйной толпе «страсть к разрушению». Причем и у себя дома, и на землях соседних народов.

Как человек, живущий в мире, каким он стал сегодня, и хранящий неизгладимые горькие воспоминания о временах прошедших, я не могу вслед за Кавабата сказать о себе, как о «красотой Японии рожденном». Я уже коснулся неопределенности смысла этого выражения, давшего заглавие лекции Кавабата и суммирующего ее главную идею. В дальнейшем я хотел бы использовать слово «многосмысленный», придавая ему то значение, в котором оно употребляется выдающейся английской поэтессой Кэтлин Рейн, — касаясь Уильяма Блейка, она однажды сказала, что он не столько неопределенный, сколько многосмысленный. О себе самом я не могу сказать иначе, чем «многосмысленностью Японии рожденный».

По моим наблюдениям, спустя сто двадцать лет после открытия страны и начала модернизации, сегодняшняя Япония находится как бы между двумя полюсами многосмысленности. И я как писатель живу, чувствуя, что эти полюса отпечатались во мне, словно глубокие рубцы.

Множественность смыслов — настолько важный и всеобъемлющий фактор, что он приводит к глубокому расколу и в жизни государства, и в сознании населяющих его людей, причем этот раскол обретает самые различные проявления. Модернизация Японии проходила под знаком изучения Запада и его имитации. Однако Япония расположена в Азии и неизменно сохраняла традиционную азиатскую культуру. Эта двойственная ориентация Японии привела страну к тому, что для Азии она стала чужеродным агрессивным началом. С другой стороны, культура современной Японии, которая, как предполагается, полностью открыта для Запада, на протяжении долгого времени виделась Западу чем-то смутным, всегда непостижимым или, по меньшей мере, сложным для понимания. Более того, Япония оказалась в изоляции от остальных азиатских стран не только в политическом плане, но также в социальном и культурном.

В истории современной японской литературы наиболее откровенными и ясно сознающими свою миссию стали те писатели, которые начинали сразу после последней войны, — их так и называют «послевоенными»; глубоко травмированные тогдашней катастрофой, они, однако, были полны надежд на возрождение. Всеми силами они стремились как-то исцелить раны, оставленные бесчеловечными злодеяниями японской армии в азиатских странах, а также преодолеть глубокий разрыв, пролегший не только между развитыми странами Запада и Японией, но между Японией и странами Африки или Латинской Америки. Только этим способом полагали они возможным обрести хотя бы шаткое примирение их страны с окружающим миром. Для меня всегда остается живым стремление продолжать ту линию в литературе, которая идет от этих писателей, до самого конца.

Нынешнее состояние японского общества и народа, вступивших в постсовременный период, является также многосмысленным и иным быть не может. Как раз тогда, когда модернизация Японии находилась на середине пути, началась Вторая мировая война, которая отчасти и произошла по причине тех просчетов, которые сопровождали модернизацию. Японии и японцам, которые несли вину за то, что война разразилась, поражение в ней дало пятьдесят лет назад возможность попытаться после бедствий и страданий, запечатленных писателями «послевоенной школы», создать новое общество. Моральной основой стремления японцев к подобному возрождению служили идея демократии и решимость никогда не допускать новой войны. Парадоксально, что японцы и Япония, выбравшие для себя эти основы, пришли к ним не по причине своей незапятнанности, а как раз потому, что были запятнаны собственной историей насильственного захвата других азиатских стран. Эти моральные основы также были очень важны в отношении жертв атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, в отношении их детей, которые страдали от последствий радиоактивного заражения (включая десятки тысяч тех, чьим родным языком является корейский).

В последние годы в адрес Японии звучат критические выпады, сводящиеся к тому, что страна должна была бы более широко поддерживать военные усилия Объединенных Наций, тем самым весомее помогая поддержанию и восстановлению мира в различных районах земного шара. Когда мы слышим подобные высказывания, сердце останавливается. По окончании Второй мировой войны для нас стало категорическим императивом декларировать в качестве главного пункта новой конституции отказ от войны. Японцы избрали принцип вечного мира как основу морального возрождения после войны.

Я верю, что этот принцип мог бы оказаться наиболее понятным Западу с его давней традицией терпимости по отношению к сознательному отказу от военной службы. В самой Японии некоторыми силами постоянно предпринимались попытки предать забвению статью конституции, провозглашающую отказ от войны, и с этой целью использовался любой повод, чтобы заговорить об угрозе нашему государству извне. Но убрать из конституции статью, возвещающую вечный мир, было бы не чем иным, как актом измены по отношению к народам Азии и жертвам атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Для меня как писателя не составляет труда представить себе, какими могли бы оказаться последствия этой измены.

Конституция, существовавшая в Японии до войны, подчиняла демократические принципы принципу абсолютизма, и эта конституция пользовалась определенной поддержкой среди населения. И хотя у нас полвека действует новая конституция, в народе по-прежнему сохраняется симпатия к старой, а в некоторых кругах на нее и ориентируются. Если бы Япония выбрала для себя не тот главенствующий принцип, которого мы придерживаемся последние пятьдесят лет, родившаяся на послевоенных развалинах решимость провести настоящую модернизацию, а не ту, что кончилась катастрофой, — эта наша решимость перенять общечеловеческие гуманные принципы увенчалась бы ничем. И мысль о том, что такое было возможно, не оставляет меня, когда я высказываюсь как рядовой человек.

То, что я назвал японской «многосмысленностью», есть вид хронического заболевания, которое то и дело о себе напоминало все новейшее время. Японское экономическое процветание тоже не свободно от этой «многосмысленности», ведь оно сопровождается всевозможными потенциальными опасностями, иметь ли в виду структуру мировой экономики или сохранение окружающей среды. «Многосмысленность» в этом отношении, похоже, будет лишь усиливаться. Вероятно, это более очевидно для мира, критически нас оценивающего, чем для нас, живущих в нашей стране. Когда мы после войны переживали крайнее экономическое обнищание, надежда на оживление придала нам сил. Могут найти такой ход мысли экстравагантным, но все-таки мы, похоже, обрели способность выстоять перед лицом тревог, вызываемых опасностями, которые обнаруживает нынешнее процветание. Есть и иная точка зрения, согласно которой сейчас складывается новая ситуация, когда японское процветание со временем поможет потенциальному расцвету производства и потребления повсюду в Азии.

Я — один из писателей, стремящихся создавать серьезные литературные произведения, противостоящие тем романам, которые всего лишь удовлетворяют запросам потребителей культуры, заполонившей Токио, и субкультур остального мира. Какого рода идентичность следует мне искать как японцу? У. Х. Оден однажды дал такое определение романиста:

…быть с праведными

Праведником, павшим среди павших,

Быть человеком в слабости его,

Смиренно вынося изъяны и пороки.

Вот что составляет мой «принцип будничной жизни» (пользуясь выражением Фланнери О’Коннор), а писательство — это профессия.

Для того чтобы осознать, какого рода японская идентичность для меня желательна, я воспользуюсь словом «достойный», которое было среди наиболее часто употреблявшихся Джорджем Оруэллом вместе со словами «человечный», «трезво мыслящий» и «не роняющий себя», — все это характеристики человеческого типа, наиболее ему близкого. Этот обманчиво простой эпитет может показаться несовместимым с понятием «многосмысленность», создав ему контраст, и меня спросят, почему же я тогда говорю о себе как о «многосмысленностью Японии рожденном». Однако есть явное, даже смешное несоответствие между тем, как выглядят японцы со стороны и какими они хотели бы казаться.

Я надеюсь, Оруэлл не был бы на меня в претензии за то, что я употребил слово «достойный» как синоним «человечный» — того, что французы именуют «humaniste», — ведь оба эти слова включают в себя такие понятия, как толерантность и гуманизм. Среди наших прародителей было несколько таких, кто первыми, не жалея усилий, пытались соотнести японскую идентичность с «достоинством» и «гуманностью».

Одним из таких людей был профессор Кадзуо Ватанабэ, специалист в области литературы и философии французского Возрождения. Работая в атмосфере до безумия накаленных патриотических чувств в разгар и в конце Второй мировой войны, Ватанабэ, оставаясь одиночкой, лелеял мечту соединить гуманистический взгляд на человека с традиционным японским восприятием красоты и Природы, которое, к счастью, не было до конца истреблено. Должен тут же пояснить, что у профессора Ватанабэ была собственная концепция красоты и Природы, отличная от той, что изложена Кавабата в его лекции «Красотой Японии рожденный».

Способ, при помощи которого Япония пыталась построить современное государство, следуя модели Запада, был чреват катаклизмами. Отчасти противодействуя, но до определенной степени и считаясь с этим процессом, японская интеллигенция пыталась преодолеть разрыв между Западом и своей страной, причем сделать это, затрагивая самые глубокие уровни. Это не могло не оказаться тяжелейшей работой, родовыми муками, но мукам сопутствовала и бившая через край радость. Исследования профессора Ватанабэ о Франсуа Рабле были поэтому одним из самых заметных и ценных достижений в японском интеллектуальном мире.

Ватанабэ учился в Париже перед Второй мировой войной. Когда он сказал своему научному руководителю о желании перевести Рабле на японский язык, выдающийся французский филолог старшего поколения так оценил притязания молодого японского ученого: «Не имеющий прецедентов опыт перевода на японский непереводимого Рабле». Другой французский филолог сказал еще откровеннее, не скрывая, что он поражен: «Истинный дух Пантагрюэля». Но, вопреки этому скепсису, Ватанабэ сумел осуществить свой грандиозный план в годы нищеты и бедствий, принесенных войной и американской оккупацией, а тем самым в меру своих творческих возможностей способствовал перенесению на почву Японии того времени, где господствовали потерянность и разброд, стиля жизни и образа мысли тех французских гуманистов, которые были предшественниками, современниками и последователями Франсуа Рабле.

И в жизни, и в творчестве я остаюсь учеником профессора Ватанабэ. Он оказал на меня решающее влияние в двух смыслах. Во-первых, речь идет о моем методе сочинения романов. По его переводу Рабле я понял тот принцип, который Михаил Бахтин называет образной системой «гротескного реализма», или смеховой народной культурой, то есть важность материальных и физических начал, соотношение между космосом, социумом и физическим миром, тесная соотнесенность смерти и устремленности к новому рождению, смех, который ниспровергает любую иерархичность.

Эта образная система позволила такому писателю, как я, родившемуся и выросшему в провинциальном, отдаленном от центра регионе провинциальной, отдаленной от центра страны — Японии, искать в литературе метод, являющийся универсальным. Опираясь на подобную трактовку творчества, я говорил об Азии не как о новой экономической силе, но только как о стране, соединяющей в себе неизбывную нищету с самыми разнообразными формами изобилия. Пользуясь старыми, известными, но до сей поры не омертвевшими метафорами, я ставлю себя в один ряд с писателями типа Ким Чи Ха из Кореи, Чон И и Му Чен из Китая. Для меня единство мировой литературы состоит в такого рода конкретно обозначенных связях. Я однажды принимал участие в голодовке с требованиями политической свободы для одного талантливого корейского поэта. Сейчас я глубоко озабочен судьбой тех одаренных китайских писателей, свобода которых ущемляется со времени событий на площади Тяньаньмынь.

А во-вторых, профессор Ватанабэ повлиял на меня своей приверженностью гуманистической идее. Я считаю эту идею квинтэссенцией Европы как живой целостности. Это та же самая идея, к которой все время возвращается Милан Кундера, толкуя о духе романа. Основываясь на тщательном изучении исторических источников, Ватанабэ создал несколько критико-биографических книг, в центре которых фигура Рабле, окруженная персонажами от Эразма до Себастьяна Кастеллона, а также женщины, связанные со двором Генриха IV, — от королевы Маргариты до Габриэль Д’Эстре. Ватанабэ хотел таким способом научить японцев гуманизму, прививая им мысль о том, как важен дух терпимости, как уязвим человек перед лицом собственных предрассудков или им же созданных механизмов. Дух абсолютной чистоты перед собой побудил Ватанабэ привести замечание датского филолога Кристофера Ниропа: «Тот, кто не протестует против войны, становится соучастником войны». В своих устремлениях привить Японии гуманизм как главное завоевание западной мысли Ватанабэ не остановился, даже когда ему говорили о «не имеющей прецедентов попытке» и об «истинном духе Пантагрюэля».

Как человек, испытавший гуманистические влияния Ватанабэ, я вижу свой долг романиста в том, чтобы и те, кто выражает себя посредством слова, и их читатели сумели совладать с собственными страданиями и бедствиями своего времени и исцелить свои души от тяжелых ран. Я уже сказал, что чувствую в себе конфликт из-за соединения противоположных полюсов многосмысленности как японских черт. Мною было приложено много стараний, чтобы исцелиться от этих болей и обрести целостность посредством литературы. Мною приложено много стараний, чтобы избавить от этих болей моих японских сограждан, вернув целостность и им тоже.

Если позволите еще раз упомянуть об этом, мой умственно неполноценный сын Хикари был пробужден голосами птиц к восприятию музыки Баха и Моцарта и в конечном счете к созданию собственных произведений. Маленькие музыкальные фрагменты, которыми он начинал, отличались свежестью, радостью и сиянием. Они казались каплями росы на траве. Слово «невинность» включает отрицание «не» и понятие «вина», то есть значит: не имеющий, не знающий вины. Музыка Хикари в этом смысле была естественным душевным излиянием, запечатлевшим его невинность.

Чем больше произведений сочинял Хикари, тем отчетливее слышал я в них, не мог не расслышать «голос плача и мрака души». Для умственно неполноценного, как он, напряженные усилия, увенчавшиеся созданием музыки, то, что его «принцип будничной жизни» соотносился с постижением техники композиции и углублением осознанного начала, помогло ему обнаружить в глубинах собственного сознания мрак печали, которую он прежде был не в состоянии выразить словами.

«Голос плача и мрака души» прекрасен, а передавая этот голос музыкой, Хикари исцеляется от своей мрачной печали: происходит акт духовного выздоровления. Более того, его музыка воспринимается как способ исцеления, оздоровления и для тех, кто его слушает. Вот что дает мне основание для веры в верховную силу искусства.

Эта моя вера не является полностью доказательной. Однако «слабый человек», такой, как я, опираясь на свою недоказуемую веру, хотел бы «смиренно выносить изъяны и пороки», которые выявило XX столетие в результате чудовищного развития техники и коммуникаций. Как человек, ведущий провинциальное, маргинальное, далекое от магистрали существование, я пытаюсь обнаружить, как я могу что-нибудь сделать для излечения и примирения человечества, способствуя этому своей, как мне бы хотелось надеяться, непритязательной, однако достойной и гуманной деятельностью.

Кэндзабуро Оэ. Критика. Писатели Востока — лауреаты Нобелевской премии

Ким Рехо

Премия 1994 года

…который силой своего поэтического дара создал воображаемый мир, в котором слитые воедино, реальная жизнь и миф обнажили печальную картину бед и несчастий современного человека

Литература Востока прошла вековой путь развития и сегодня все чаще заявляет о себе в современном мировом литературном процессе. Убедительный пример тому — неоднократное присуждение Нобелевской премии представителям литератур Азии.

С коротким интервалом, всего в 26 лет, два японских писателя стали лауреатами этой престижной премии: в 1968 г. — Кавабата Ясунари, в 1994 г. — Ооэ Кэндзабуро.

1968 г. — символическая дата для современной Японии. Ровно сто лет назад, в 1868 г., началась «реставрация Мэйдзи», буржуазная революция, открывшая новую эру в истории Японии. Страна вступила на путь модернизации под лозунгом «Техника Запада, мораль Востока». Прошло еще два десятилетия, и в 1888 г. увидел свет роман Фтабатэя Симэя «Плывущее облако», заложивший основы новой японской литературы. По словам его автора, роман написан под глубоким влиянием русской литературы[1]. Характерный для русских классиков поворот от повествования «из головы» к повествованию «из сердца» был близок и понятен японцам, воспитанным на традициях лирико-поэтического восприятия мира. Японии, открывшей раньше других стран Азии не только технический гений Европы, но и ее «сокровенную душу», предстояло дать обильные всходы как в технике, так и художественной культуре.

Через 100 лет после начала модернизации страны новая японская литература получила мировое признание. Японские критики заговорили даже о приоритете японского романа в мировой литературе. Так, в 1969 г. критик Саэки Сёити утверждал, что «если XIX век был эпохой русского романа, вытесненного затем американским, то ныне наступает эпоха японского романа»[2]. Думаю, такое категорическое заявление и спорно и преждевременно. Однако, как бы то ни было, никто не станет ныне оспаривать тот факт, что современная японская литература, занимавшая до сравнительно недавнего времени весьма скромные позиции в мировом литературном процессе, сегодня выступает как все более и более заметный его участник.

Присуждение Нобелевской премии Кавабата Ясунари стало для Японии событием общенационального значения. Это и понятно. Едва вступив на путь модернизации, Япония уже стремилась занять свое место среди просвещенных народов Европы, и, естественно, она придавала особое значение европейскому признанию ее современной литературы.

И все же «нобелевский отклик» в Японии был неоднозначен. Кавабата Ясунари — признанный классик современной японской литературы — представлял писателей традиционалистского направления. В постановлении Нобелевского комитета говорилось, что премия присуждена за «писательское мастерство, которое с большим чувством выражает суть японского образа мышления». Речь идет о самобытном понимании прекрасного в произведениях японского писателя, о специфике его художественного видения мира, которое своими корнями уходит к истокам древней национальной культуры.

Формулировка — «выражает суть японского образа мышления» была воспринята неадекватно прежде всего писателями «послевоенной группы» (сэнго-ха), представляющей собою широкое объединение демократически настроенных литераторов. Они считали, что образ мышления современного японца претерпел существенное изменение и вышел за рамки традиционных представлений о мире. Изменения в обществе и в сознании людей нашли свое отражение в лучших произведениях писателей «послевоенной группы». По их мнению, присуждение Нобелевской премии писателю-традиционалисту демонстрирует характерную для Европы тенденцию недооценки достижений современных литератур Азии, в том числе и японской. Европа признала приоритет Японии во многих областях технологии, однако в сфере культуры и искусства предпочитает традиционные ценности, отражающие некую неизменную сущность восточной души.

И сами японцы часто недооценивали свое современное искусство. Еще в 30-х гг. в печати стали появляться статьи о путях японской литературы к мировому признанию. Поэт Ногути Ёнедзиро в статье «Место японской литературы в мировой литературе» писал: «Есть ли в японской литературе наших дней произведения, представляющие мировую ценность? Есть ли в классической литературе Японии книги, способные приводить иностранцев в восхищение? Ответ мой краток: произведения мирового значения мы имеем в нашей литературе прошлого».

Статья Ногути написана в 1932 г. Новая японская литература прошла к этому моменту всего лишь полувековой путь развития, и говорить о ее мировом признании было преждевременно. Русская литература проделала более чем вековой путь после петровских преобразований, прежде чем появился Пушкин. Кроме того, Ногути, долгие годы проживший в США, несомненно, учитывал вкусы американских писателей. «Чтобы заслужить мировое признание, — писал он, — нам необходимо предложить вниманию зарубежных читателей произведения, отличающиеся японской спецификой. Другими словами, мы можем оспаривать лавры у зарубежных литераторов только за счет произведений, которые были созданы до проникновения китайского и европейского влияний в японскую культуру». В числе таких «исконно японских произведений». Ногути называет летопись «Кодзики» («Запись о деяниях древности», 712 г.) и поэтическую антологию «Манъёсю» («Собрание мириад листьев», 759 г.), а классический роман Мурасаки Сикибу «Гэндзи моногатари» (конец X — нач. XI в.) оказывается за бортом только на том основании, что в нем сильно выражено китайское и корейское влияние; что касается современной литературы, то она представляется ему подражательной, а потому и не представляющей особой ценности.

В литературных дискуссиях 60-х гг. также высказывались скептические суждения насчет возможностей новой литературы Японии. Писатель Ито Сэй, например, утверждал, что в условиях Японии попытка создать произведения эпического масштаба, подобного «Войне и миру» Л. Толстого, заранее обречена на неудачу. По его мнению, формирование и развитие романа-эпопеи предполагает наличие такой социальной структуры, какая существует в Европе, тогда как общество, в котором живут японцы, не похоже на европейское, и ощущения и переживания японцев резко отличаются от чувствований европейцев. Следовательно, пока японское общество не сравняется с европейским по своей социальной структуре и по культуре человеческих отношений, до тех пор не может быть и речи о какой бы то ни было схожести японского романа с европейским.

Ито Сэй, несомненно, гипертрофирует специфику японского художественного мышления, а также — разрыв в социально-экономическом развитии Японии и стран Запада в наши дни, и это приводит в конечном итоге к консервации самобытности, к противопоставлению традиционной эстетики поэтике современного романа.

Критик Като Сюити, например, утверждает, что для послевоенного поколения Японии общество, в котором оно выросло, «идентично миру, изображаемому в хорошо знакомой ему литературе Запада»[3]. Для послевоенного времени чрезвычайно характерна синхронность литературной жизни Японии и Европы. Перед Японией, превратившейся в одну из крупнейших индустриальных держав мира, встали те же проблемы, которые волновали и страны Запада.

В далекое прошлое ушли те дни, когда японцы возводили непреодолимый барьер между западной техникой и восточной моралью. Японцы пережили период копирования иностранных образцов и период националистической реакции. Попытки создать новую литературу путем повторения «политики закрытых дверей» демонстрировали лишь узость понимания национальной специфики японского искусства. Поиски новых путей в литературе в конечном счете связаны с синтезированием художественных открытий, совершенных в мировой литературе. Для нового поколения японских писателей современное больше не означает «европейское». Эти писатели уже не сковывают себя установившимися нормами традиционного искусства.

Новые тенденции в литературе отчетливо проявились в творчестве писателей «послевоенной группы» — сэнго-ха, или апрэгэр-ха, аналогичной литературному течению, возникшему в послевоенной Франции — «Ahrès guerre». Хотя это была внутренне неоднородная группа, общей единой платформой сэнго-ха была ориентация на «человека современной эпохи», пережившего две мировые войны и революционные катаклизмы. Писатели сэнго-ха провозглашали «принципы новейшего времени», утверждая самоценность человеческой личности. Для сэнго-ха было характерно также осознанное чувство покаяния перед народами Азии за содеянное японскими милитаристами в годы Тихоокеанской войны. Они опирались на демократию и принцип отказа от ведения войны, легшие в основу «новой японской морали». Ооэ считал, что писатели «послевоенной группы» были самыми «сознательными» и «искренними» в литературной истории Японии, поэтому он и примкнул к ним.

Присуждение Нобелевской премии Ооэ Кэндзабуро, спустя 26 лет после Кавабата Ясунари, было воспринято многими в Японии как факт европейского признания новой японской литературы, имеющей теперь более чем вековую историю. Причем это было принципиально важно не только для японской литературы, но и для других современных литератур Восточной Азии, Кореи и Китая, типологически близких к литературе Японии.

Свою Нобелевскую лекцию Ооэ Кэндзабуро назвал «Аймайна нихон-но ватакуси» — «Я — писатель амбивалентной Японии». («Аймайна» — многозначное слово; по японскому толковому словарю «Колзиэн» («Лев слов») означает «неясный», «неопределенный» — обычно в негативном значении, например, словосочетание «ай-майя» — дом сомнительной репутации. Ооэ Кэндзабуро дает английский эквивалент этого слова: ambiguous.)

Амбивалентность Японии означает для Ооэ и амбивалентность ее современной истории, что, в свою очередь, обусловливает и двойственность отношения писателя к прошлому и настоящему своей родины. «Я как писатель, — говорит Ооэ, — живу с этой двусмысленностью в душе, она отпечаталась во мне как шрам от глубокой раны». Речь Ооэ резко контрастирует с Нобелевской лекцией Кавабата Ясунари, озаглавленной «Уцукусий нихон-но ватакуси» — «Красотой Японии рожденный». Эта «красота Японии» Кавабата как раз и встретила сильную оппозицию у нового нобелевского лауреата. Полемическая направленность речи Ооэ обозначена уже в самом ее названии.

Ооэ было 10 лет, когда закончилась война. Он родился в 1935 г. Как личность и как художник Ооэ формировался в послевоенные годы. Это было время переоценки прежних ценностей. Прошлое и настоящее Японии мрачно. Пятнадцатилетняя война (1931–1945) принесла народам Азии невиданные страдания и опустошение. Ооэ утверждает, что тихоокеанская война была порождением «перекосов» модернизации страны. Сориентировавшись на Запад и в короткий срок освоив западное знание и технику, Япония его же оружием закабалила народы Азии; при этом захватническая цель прикрывалась маской «паназиатизма». Но это не помогло Японии, она оказалась в политической и культурной изоляции на Востоке. Война стала проклятием и для японского народа. Страна пережила трагедию Хиросимы. Современное состояние Японии на постмодернистской стадии ее развития также носит, по мнению Ооэ, двойственный характер. Промышленный бум грозит новой бедой — экологической катастрофой и продолжением японской экспансии в страны Юго-Восточной Азии.

Так прекрасна ли «эта» Япония? Ооэ заявляет: «Я как человек, выросший в „этой“ действительности, и живущий, храня в душе горькую память „этого“ прошлого, не могу сказать в унисон с Кавабата Ясунари, что „я — писатель прекрасной Японии“»[4].

Возможно, Ооэ несколько излишне суров по отношению к Нобелевской лекции своего японского предшественника. Кавабата говорил о специфике собственного художественного видения мира, об устойчивости традиции, которая питает его творчество. Он говорил о себе как о писателе, рожденном красотой Японии.

В Стокгольме Кавабата начал свою речь со стихотворения дзэнского поэта Догэна (1200–1253):

Цветы — весной,
Кукушка — летом.
Осенью — луна.
Чистый и холодный снег —
Зимой.

«Здесь простые образы и простые слова, они незамысловаты, даже подчеркнуто просто поставлены рядом, но они-то и передают сокровенную суть японской души», — говорит Кавабата[5]. И, возвратившись на родину, он вновь повторяет: «Может быть, небольшое стихотворение Догэна покажется европейцу примитивным, банальным, даже просто неуклюжим набором образов времен года, но меня оно поражает тонкостью, глубиной и теплотой чувства».

Стихотворение Догэна называется «Изначальный образ». Особенности художественного мышления и осмысления природы поэтического слова, своеобразие мировосприятия Кавабата тесно связаны с этим «изначальным образом» дзэнской поэзии.

Ооэ ставит под сомнение то, что для Кавабата является внутренней сущностью его творчества. «Изначальный образ» дзэнского монаха Догэна, по мнению Ооэ, утверждает невозможность вербальной передачи истины. Здесь поэзия вне слов. Искусство теряет свою коммуникативную функцию и предназначается исключительно для посвященных. Только путем отказа от собственного «Я» читатель сможет постичь смысл «замкнутых в себе слов». Эзотерический стих Догэна не может удовлетворить эстетические запросы современной литературы, задача которой, как полагает Ооэ, художественное исследование крайне усложнившейся действительности наших дней.

Нобелевская лекция Ооэ построена на антитезах по отношению к Кавабата Ясунари. Полярность мнений двух выдающихся писателей лишний раз свидетельствует об актуальности споров, продолжающихся и поныне в японской критике вокруг проблем традиции и современности, Запада и Востока.

Кавабата в своей Нобелевской лекции акцентирует различие, то, что отличает японское искусство от западного. «Некоторые критики усматривают в моих произведениях нигилизм, — говорит Кавабата, — но мой нигилизм в корне отличается от западного, он основан на дзэн-буддийском миросозерцании». Ооэ, наоборот, постоянно подчеркивает типологическую соотносимость своего творчества с эстетическими концепциями западной литературы. Для него «изначальным образом» был гуманизм французского Возрождения. Японскому писателю близка универсальная всечеловеческая основа идей европейского гуманизма.

Тяготение к гуманистическим ценностям Запада проявилось у Ооэ с ранних лет. Среди книг, которыми он зачитывался в детстве, были «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена и «Чудесное путешествие Нильса Хольгерсона по Швеции» Сельмы Лагерлеф. По признанию Ооэ, они «потрясли его до глубины души». Книги заморских авторов будоражили детские фантазии писателя, выросшего в провинции, на окраине страны. С тех пор пристальный интерес к художественной культуре Запада не покидает его. В Нобелевской лекции он скажет: «Откровенно говоря, мне духовно ближе не соотечественник, который 26 лет назад стоял на этой самой трибуне, а ирландский поэт Уильям Йейтс, удостоенный этой же премии 71 год назад, будучи почти в моем возрасте»[6]. Имя Йейтса названо здесь не случайно. Именно его поэзия вдохновила роман-трилогию Ооэ «Горящее зеленое дерево», который, по словам автора, подытоживает его творчество как романиста.

В резолюции, принятой ирландским парламентом в связи с награждением У. Йейтса Нобелевской премией, были слова: «Наша цивилизация будет оценена человечеством благодаря Вашим усилиям… Бесценны Ваши произведения, направленные к защите людей от энтузиазма разрушения…» Свою миссию художника Ооэ видит в том, чтобы, подобно Йейтсу, внести свой вклад в дело признания Японии, ее цивилизации, о которой мир больше знает по электронике и производству автомобилей, а не по уровню развития философии и искусства. Ооэ говорит и о своем долге как гражданина страны, которая в недавнем прошлом с разрушительным фанатизмом попирала человеческое достоинство как у себя дома, так и за его пределами. Ооэ и Кавабата — писатели разных идейно-эстетических ориентаций. Ооэ считает, что традиционное искусство, изображающее жизнь в мягких, пасторальных тонах, далеко от реальности современной Японии. Он объявляет себя писателем не пасторальной, а «реальной жизни» («Наше время», 1959).

Интересно рассуждение Ооэ о том, кто такой современный японец. В представлении европейцев он обычно выступает как натура, отличающаяся изяществом, утонченностью и созерцательным умом. Ооэ, однако, считает, что современный японец во многом изменился. Ныне, помимо прочего, его отличает и гуманистическое мировосприятие, чувство сопричастности всему тому, что происходит в мире. Гуманизм становится и японским стилем жизни.

Высокий гуманизм европейского Возрождения, перенесенный на японскую почву самоотверженным трудом Ватанабэ Кадзуо (1901–1975), виднейшего исследователя творчества Франсуа Рабле, трансформировался в собственно японскую традицию, став неотъемлемой составной частью мировоззрения современного японца. Во время войны и в условиях послевоенного голода Ватанабэ не только довел до конца перевод романа «Гаргантюа и Пантагрюэль» и других произведений Рабле, но и опубликовал книги, статьи и эссе о гуманизме эпохи Возрождения; всего им было издано около 50 томов. Он не жалел сил, чтобы привить на японской почве идеи гуманизма, составляющие основу западного стиля мышления. Ооэ называет труд Ватанабэ «эпохальным» для японской культуры. «Я ученик и последователь гуманизма Ватанабэ», — говорил Ооэ в своей Нобелевской лекции.

Для Ооэ гуманизм является одним из основных законов человеческой природы. Его занимает идея всемирного литературного братства. Ооэ восстанавливает творческие связи с китайскими писателями Чон и Му Джэном, а также с корейским поэтом Ким Джи Ха, которых он считает совестью народа. Японский писатель принимал активное участие в забастовке в поддержку опального поэта Ким Джи Ха. Это было жизненным уроком «гуманизма Ватанабэ».

Главная задача современной литературы, по убеждению Ооэ, заключается в решительной гуманизации всей жизни на земле. Не случайно в центре его творчества оказалась тема Хиросимы. Для него Хиросима является как бы пробным камнем, на котором проверяется верность японской литературы гуманистическим идеалам. В интервью «Литературной газете» Ооэ сказал: «По-моему, настоящая литература должна показывать человеку, какую ответственность он несет перед обществом и миром. В этом смысле литература никогда не утратит своего значения»[7].

Роман Ооэ «Личный опыт» (1964) и раскрывает смысл этой ответственности человека перед обществом и миром. У героя, прозванного «Птичкой», рождается ребенок-урод. После взрыва атомной бомбы в Хиросиме подобные случаи были нередки. Молодой отец хочет избавиться от сына-урода, отправившись с любовницей в путешествие по дальним странам Африки, о которой он мечтал всю жизнь. Однако в его душе возникает чувство смутного недовольства принятым решением — бросить ребенка и родину. Постепенно он приходит к убеждению, что человеку не дано права пренебрегать своими моральными обязанностями даже во имя осуществления сокровенной мечты.

Ооэ вынашивает замысел такого романа, который «в конечном счете обретает космические масштабы, космическое звучание». Действительно, в его романах «Футбол 1860 года» (1967), «Объяли меня воды до самой души моей» (1973), «Игры современников» (1979) локальные сюжеты из японской жизни получают глобальное звучание, связываются с судьбами современного человечества, с его тревогами и надеждами в условиях постоянной угрозы ядерной и экологической катастроф. Меняется и традиционное соотношение человека и природы. Мир природы предстает у Ооэ не только как объект возвышенных лирических переживаний, но и во всей конкретности своих реальных связей с человеком. Человек не просто созерцает природу, он активно выступает в ее защиту от натиска «железного века». Ооэ вкладывает в традиционное понимание природы новый, гуманистический смысл.

Желая создать роман «космического звучания», писатель, естественно, должен был освоить адекватные ему средства художественного выражения. Его уже не удовлетворяет система традиционной поэтики. В поисках нового стиля Ооэ обращается к творчеству Франсуа Рабле. По словам писателя, на примере произведений французского гуманиста он учился тому, что было теоретически сформулировано М. М. Бахтиным в работах, посвященных образной системе «гротескного реализма» и народной смеховой культуры.

Ооэ вводит в японскую литературу «гротескный реализм». Смелый полет фантазии, свободное перемещение повествовательного времени, гиперболическое изображение предметов и явлений, неожиданные и резкие контрасты, а также элементы карнавального смеха над глупостью и злом, — именно эти художественные приемы, реализованные в романе «Футбол 1860 года» и других произведениях Ооэ, связаны с поэтикой романа Рабле.

Японский писатель неоднократно подчеркивал важность для современного романа идей, высказанных М. М. Бахтиным о природе гротеска: «Гротескный образ характеризует явление в состоянии его изменения, роста и становления. Отношение к времени, к становлению — необходимая конститутивная (определяющая) черта гротескного образа. Другая, связанная с ним, необходимая черта — его амбивалентность: в нем в той или иной форме даны (или намечены) оба полюса изменения — и старое и новое, и умирающее и рождающееся, и начало и конец метаморфозы»[8].

«Эта образная система, — сказал Ооэ в своей Нобелевской лекции, — открыла для меня путь к художественной выразительности, ведущей к универсализму, позволяя остаться при этом корнями в родной почве»[9].

Возникает, однако, вопрос: не ведет ли творческая ориентация Ооэ, опирающегося на европейский художественный опыт, к нивелировке японской литературы, к стиранию ее национальной специфики? Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к дискуссии о содержании и форме новой литературы, начатой в японской критике еще в начале века и продолжающейся поныне.

Во время этой дискуссии много было сказано о создании нового стиля путем синтеза традиционных элементов с элементами, пришедшими с Запада. Это закономерно: уже более века японская литература как бы находится на пересечении двух культур — европейской и азиатской. Смешение двух культур наблюдалось всюду, но это еще не было их органическим синтезом. Не избежала «культурного раздвоения» и Япония.

Раздвоенность проявилась особенно ярко в сфере архитектуры. На первых порах японцы попросту подражали западным образцам, и в результате получились лишь бледные копии созданий европейских мастеров. В то же время идея сохранения в чистоте традиций путем отказа от «чужих» идей и форм была отвергнута самой историей. Поиск национального своеобразия привел к появлению в Японии 30-х гг. настоящих архитектурных чудовищ: между крышей традиционной формы и железобетонным каркасом не было никакой связи. После войны в Токио был построен Дворец культуры по проекту знаменитого архитектора Танге Кэндзо. Характеризуя архитектурный стиль этого замечательного сооружения, критик Като Сюити пишет: «Архитекторы наших дней не стремятся больше восславить японский национальный характер, они отвергают и эклектизм, а просто пытаются решать стоящие перед ними проблемы, пользуясь международным языком выразительных средств современной архитектуры. И тем не менее в их произведениях весьма часто проявляется именно то, что можно назвать чисто японскими особенностями восприятия: тонкое чувство цвета, гармония форм, изящество линий и т. д. Японский характер архитектуры обусловлен целым рядом объективных факторов (климатические условия страны, природное окружение, душевный склад автора и пр.), а не навязыванием архитектору извне каких-либо концепций. И если мы считаем работы Танге Кэндзо японскими по духу, то именно в том самом смысле, в каком французскими кажутся нам произведения Ле Корбюзье»[10].

В подлинном произведении искусства творчески освоенные традиции и «чужой» опыт присутствуют как бы в «растворенном» виде, утрачивая свои конкретные очертания. Безусловно, основные элементы традиционной эстетики сохраняют свое значение и в наши дни. Но если рассматривать традиции как нечто живое, функциональное не только в прошлом, но и в настоящем и в будущем, то смысл поступательного движения современного японского искусства следует видеть не в консервации традиционалистски понятой самобытности. Если в архитектуре ввиду ее специфики обращение к «международному языку» не вызывает сомнений и упреков, то в литературе дело обстоит несколько иначе.

Поучителен пример романа Абэ Кобо «Женщина в песках», который переведен на многие языки мира. Некоторые критики упрекали автора в «космополитичности», поскольку, по их мнению, роман можно воспринимать, не имея никаких представлений о японских художественных традициях. Возражая им, критик Китамура Бикэн писал, что «нет ничего абсурднее, чем упрекать писателя в том, что он модернист без гражданства»[11].

В романе Абэ Кобо символическая «стена» в образе песка не имеет национальной окраски. Пески — это метафора современной ситуации всеобщего отчуждения. Рецензент парижской газеты «Монд» Марсель Брион пишет, что абсурдность происходящего в романе Абэ Кобо создает ощущение еще большей безнадежности, чем «Процесс» Кафки. Американский исследователь Морис отмечает, что в романах Абэ «почти не чувствуется ничего японского», что японские традиции в них «представлены крайне слабо».

В этих отзывах, несомненно, сказывается инерция прежних европейских представлений о Востоке, о неизменной сущности его души. В «Женщине в песках» действительно нет традиционной гармонии между стихией и человеком, их равновесие явно нарушено. Мир природы предстает у Абэ Кобо не в поэтических связях, не как объект возвышенных лирических переживаний, а во всей конкретности своего материального бытия. Героя романа Ники Дзэмпэя интересуют физические свойства природной субстанции, одиночество среди песка не вызывает у него тоски, грустных воспоминаний о прошлом. Ему не свойственна мечтательная созерцательность. В песчаной яме герой сооружает «лабораторию» по изучению свойства песка, законов его движения. Мировоззрение героя Абэ Кобо отражает те разительные перемены, которые происходят в сознании современных японцев.

В чем собственно заключается «японское» в представлении европейцев? В своей Нобелевской лекции Ооэ счел важным затронуть и этот вопрос. Европейские авторы многочисленных путевых заметок по Японии обычно отмечают утонченную изысканность, созерцательный ум как главное свойство в натуре японцев. И Ооэ говорит с некоторым сожалением о том, что европейцы не замечают больших перемен, произошедших в мировоззрении современного японца. По его мнению, устоявшееся представление о японском менталитете должно быть дополнено понятием гуманизма, провозглашающего принцип свободного развития человеческой личности. В числе тех, кто посвятил себя «формированию нового японца», Ооэ называет Ватанабэ Кодзуо, который, как было сказано, привнес гуманистические идеи французского Возрождения в японскую культуру. Ныне уже невозможно говорить о социально-политической и литературной истории Японии XX в. без учета идей гуманизма.

По инерции мысли европейцы, как правило, ищут в искусстве Востока «неизменную» сущность восточной души, а то, что в нем «современно» и «универсально», кажутся им плодом подражания или европеизации. Между тем очевидно, что в наше время «современное» больше не означает «европейское». Суперсовременный корабль, построенный в Японии, нельзя называть «европейским». Нечто подобное произошло и в литературе.

Кстати, небезынтересно упомянуть в этой связи малоизвестный случай из истории русско-западных литературных связей. В начале века в США вышел сборник «Русские рассказы», куда вошли произведения русских писателей от Пушкина до Куприна. В послесловии сборника переводчик, сравнивая «Пиковую даму» Пушкина с «Шинелью» Гоголя, рассуждает так: «Прочитав с интересом „Пиковую даму“, мы все же задаемся вопросом, является ли она произведением русского автора. Нет, это не русский рассказ. Если бы рассказ был опубликован в каком-нибудь американском журнале с подписью Джона Брауна, то ни у кого это не вызвало бы сомнения. Что же касается „Шинели“ Гоголя, то это без сомнения русский рассказ. Он никого не может обмануть, если даже под ним поставить подпись Джона или Смита».

Здесь та же самая инерция мышления: то, что «современно» в литературе незападного мира, это «европеизированное», и потому выводится за пределы национальной художественной культуры. Однако Пушкин в «Пиковой даме» и в других произведениях, например в цикле «Подражаний Корану», в «Моцарте и Сальери», «блистательно доказал, что, разрабатывая и не русскую тематику, он может оставаться и глубоко национальным поэтом»[12].

Очень поучительно суждение самого Пушкина на этот счет: «Мудрено отъять у Шекспира в его „Отелло“, „Гамлете“, „Мера за меру“ и проч. — достоинства большой народности. Vega и Кальдерон поминутно переносят во все части света, заемлют предметы своих трагедий из итальянских и французских новелл … ле Ариосто воспевает Карло-мана, французских рыцарей и китайскую царевну. Трагедии Расина взяты им из древней истории. Мудрено однако у всех сих писателей оспаривать достоинства великой народности»[13].

Под «народностью» Пушкин разумеет национальное своеобразие художника, которое может проявиться и не только на «отечественной тематике». Если перефразировать мысль Пушкина применительно к литературам Востока, в частности японской, то можно сказать, что, разрабатывая «национальную тематику», писатели вправе прибегнуть к «международному языку» выразительных средств и при этом сохранить «достоинства большой народности».

Произведения Ооэ принципиально синтетичны. Его творчество сформировалось на фундаменте нового художественного содержания. Источников этого содержания два: японская национальная жизнь и культура европейского гуманизма. Персонажи произведений Ооэ проявляют себя в открытых движениях, явно дисгармонирующих с традиционным соотношением природы и человека, индивидуума и общества. Ооэ разрушает прежние традиции в литературе, чтобы внести новые, обусловленные переменами, происходящими в мире и в сознании современного японца, — причем не только в содержании, но и в самой стилистике произведения.

Творчество Ооэ, вероятно, можно рассматривать как итог столетней истории новой японской литературы, завершающий процесс ее самоопределения, в котором принимали участие выдающиеся писатели современной Японии. Созданные ими новые художественные традиции в литературе открывают широкую перспективу для последующих поколений японских писателей.

Спору нет, традиционное сохраняет свое значение и сегодня. Свидетельство тому — мировая известность Кавабата Ясунари, этого писателя своеобразной «японской Японии». Присуждение Нобелевской премии Ооэ Кэндзабуро было европейским признанием художественных достижений современной литературы «амбивалентной Японии». Оба направления закономерно сосуществуют в литературе Японии наших дней, дополняя друг друга.

Примечания

[1] См.: Рехо К. Русская классика и японская литература. М., 1997, с. 68–78.

[2] Саэки Сёити. Эпоха японского романа. — Гундзо, 1969, № 2, с. 171.

[3] Като Сюити. Восприятие зарубежной литературы в послевоенный период. — Бунгаку, 1960, № 7, с. 150.

[4] Ооэ Кэндзабуро. Аймайна нихон-но ватакуси (Я — писатель амбивалентной Японии). Токио, 1995, с. 7.

[5] Кавабата Ясунари. Повести, рассказы, эссе. М., 1971, с. 388.

[6] Ооэ Кэндзабуро. Аймайна нихон-но ватакуси, с. 8.

[7] Ооэ Кэндзабуро. Я и мои книги. — Литературная газета, 11 июля, 1973.

[8] Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная смеховая культура Средневековья и Возрождения. М.-Л., 1950, с. 30.

[9] Ооэ Кэндзабуро. Аймайна нихон-но ватакуси, с. 14.

[10] Цит. по: Дюфренн М. Авангардизм и традиции в Азии, Африке и Латинской Америке. — Курьер ЮНЕСКО, 1973, март, с. 32.

[11] Китамура Бикэн. О творчестве Абэ Кобо. — «Син нихон бунгаку». Токио, 1962, № 9, с. 194.

[12] Благой Д. Творческий путь Пушкина. М. — Л., 1950, с. 384.

[13] Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 7. Л., 1978, с. 28.

Ооэ Кэндзабуро. Я — писатель амбивалентной Японии. Нобелевская лекция


Список книг и других произведений Ясунари Кавабата Сортировка по году написания

Литературный гений японского народа с наибольшей полнотой воплощен в малых формах. Это пятистрочная танка и трехстрочная хайку — в поэзии, рассказ — в прозе. Книга «Японская новелла» — антология этого жанра с момента его зарождения в начале IX века и до века XX. Несмотря на внушительный объем книги, в ней было невозможно достойно представить всех замечательных авторов, работавших в этом жанре. Хотя бы потому, что практически все японские литераторы писали рассказы. Читателю остается только смириться с выбором составителя — выбором, который не в последнюю очередь был обусловлен его личными пристрастиями, наличием или отсутствием соответствующих переводов на русский язык и другими обстоятельствами. 

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА VIII — XIII век
Нихон рёики
(коментарии А. Мещерякова)
Слово о том, как был пойман Гром.
Слово о лисице и ее сыне.
Слово о мальчике, силы необычайной, рожденном с помощью Грома.
Слово о наказании мучительной смертью в этой жизни злого сына, который из любви к жене задумал убить свою мать.
Слово о том, как мерялись силой две богатырши.
Слово о воздаянии в этой жизни и о помощи крабов, оказанной ими за то, что их лягушку выкупили и отпустили на волю…
Слово о том, как сирота почитала бронзовую статую Каннон, и об удивительном воздаянии в этой жизни

Удзи сюи моногатари
( перевод Г. Свиридова)
Про то, как бог дороги с Пятой улицы внимал тому, как Домэй читал сутру в доме Идзуми-сикибу…
Про грибы Хиратакэ, что росли в деревне Синомура провинции Тамба.
Про то, как черти шишку забрали и обратно отдали.
Про старшего государственного советника из рода Бан.
Про горного отшельника, который хранил во лбу молитву.
Про то, как средний государственный советник Моротоки исследовал «драгоценный стебель» монаха.
Про то, как мудрец из Рюмон хотел оленем обернуться.
Про то, как при помощи гадания удалось обнаружить золото
Про то, как господин Удзи упал с лошади и призвал к себе епископа из обители Дзиссо
Про то, как злословил Хата-но Канэхиса, придя домой к министру Мититоси
Про то, как на буддийской службе, устроенной старшим государственным советником Минамото-но Масатоси, били в колокол «Пожизненного Целомудрия» . .
Про то, как юный послушник притворялся спящим, когда лепешки пекли
Про то, как при виде опадающей сакуры заплакал деревенский мальчик
Про то, как Котода испугался дружка своей дочери .
Про то, как старший подмастерье рыбу стянул
Про то, как монахиня бодхисаттву Дзидзо лицезрела
Про бататовую кашу у Тосихито
Про то, как в провинции Садо золото нашли
Про настоятеля из храма Якусидзи
Про остров брата и сестры
Про змею подкаменную
Про подвижника, который в храме Тобокуин учредил службы в честь «Лотосовой сутры»
Про то, как Микава удалился от мира
Про то, как Син-но Мёбу в храм Киёмидзу ходила
Про то, как воскрес Нарито-но Асон
Про Ацумаса и Тадацуна
Про то, как монашествующий император Госудзаку поставил статую будды высотою в один дзё и шесть сяку
Про то, как заместитель министра кадров Санэсигэ сподобился видеть подлинное тело божества Камо
Про то, как досточтимый Тикай вел духовную беседу с прокаженным
Про то, как занемог отрекшийся от престола государь Сиракава
Про то, как епископ Ётё рыбу ел
Про то, как Дзицуин из озера читал Реэну слова Закона
Про то, как епископ Дзиэ алтарь построил
Про пятицветного оленя
Про Сата, служившего у управителя провинции Харима по имени Тамэиэ
Про кашу на воде для среднего государственного советника Сандзё
Про сыщика Тадаакира
Про то, как мужчина, храм Хасэдэра посещавший, чудесной милости удостоился
Про то, что случилось на пирах у Онономия, Нисиномия и у министра Томинокодзи
Про то, как Норинари, Мицуру и Норикадзу из лука искусно стреляли

Цуцуми тюнагон моногатари
(перевод и комментарии А. Мещерякова)
Любительница гусениц
Игра в раковины

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА VIV-ХVвек
Синтосю
Об основании Зеркального храма
Комментарии
Отоги-дзоси
Выход в море
Гэндзи-обезьяна
Рассказ о Караито
Сайки
Двадцать четыре примера сыновней почтительности
ИдзумиСикубу
Кошки-мышки

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XVI — XVIII век
Судзуки Сёсан
Повести о карме

Огита Ансэй
Рассказы ночной стражи

Асаи Рёи
Поединок каменных глыб
Горная ведьма
Чудеса, ежели о них рассказывать, могут случиться наяву

Ихара Сайкаку
Горе, вылетевшее из рукава
Общество восьмерых пьяниц
Кичливый силач
Чертова лапа, или человек, наделавший много шума из ничего
Долгий путь к знакомому изголовью
Драконов огонь, что засиял во сне
Дом, где даже соврать нельзя даром
Даже боги иногда ошибаются
Вечерние торги накануне Нового года
Штора из кистей для чистописания — плод находчивого ума
Праведный Хэйтаро
Домовладелица, чей длинный нос послужил причиной многих бед
О человеке, который торговал вразнос собственной смекалкой
И в столице все вышло не так, как я ожидал
Ларец с завещанием, повергшим всех в растерянность
Мир, погрузившийся во мрак

Цуга Тэйсё (Кинро Гёся)
О том, как сбылось предсказание старца Хакусуй
О том, как Мотомэ, утопив свою жену, сам сделался зятем Хигути

ЯПОНСКАЯ НОВЕЛЛА XIX — XX век
Мори Огай
В процессе реконструкции
Последняя фраза
Сансё, хозяин Исиуры
Старая чета

Токутоми Рока
Пепел
Три дня облаков на Кодзан
Вишня
Братья
Двести иен
Эстетствующий мужичок

Акутагава Рюноскэ
Бессмертный мудрец
Винные черви
Беседа с богом странствий
Дракон
Месть Дэнкити
Письмо с курорта
После смерти
Кармен

Танидзаки Дзюнъитиро
Цзилинь
Маленькое государство

Кавабaта Ясунари
Цикада и сверчок
Их волосы
Канарейки
Фотография
Летние туфельки
Случай с мертвым лицом
Звуки шагов.
Стекло
Спасибо!
Любовное самоубийство
Счастье
Ногти
Прах божий
Человек, который не умел улыбаться
Слепец и девочка
Дождь на станции
Лошадиная красавица
Черный пион
Анна японская
Подзорная труба и телефон
Сортирный будда
Зонтик
Цвели камелии…
Соседи
На дереве
Бессмертие
Снег

Харуки Мураками отказался от Нобелевской премии: 16 сентября 2018, 19:30

Японский писатель Харуки Мураками отказался от номинации на альтернативную Нобелевскую премию по литературе, сообщает в Facebook Новая академия Швеции, которая и учредила новую премию. передает Tengrinews.kz со ссылкой на РИА Новости. 

Сообщается, что писатель отправил Новой академии Швеции электронное письмо, в котором попросил убрать свое имя из списка номинантов на премию, отметив, что предпочитает сосредоточиться на своем писательском творчестве. Тем не менее он пожелал Новой академии успеха и выразил ей свою признательность за выдвижение его кандидатуры.

Новая академия Швеции добавляет, что она сожалеет об отказе Мураками от номинации, но уважает решение писателя.

Отмечается, что более 32 тысяч человек со всего мира приняли участие в голосовании, по итогам которого был составлен список номинантов на премию Новой академии. По информации академии, Мураками стал одним из четырех номинантов. Помимо него, кандидатами стали канадская писательница Ким Тьюи, английский писатель-фантаст Нил Гейман и французская писательница Мариз Конде.

Харуки Мураками считается одним из самых популярных японских писателей. Его книги, содержание которых перед началом продаж содержится в строгой тайне, что и подогревает интерес читателей, выходят миллионными тиражами. Его считают наиболее вероятным претендентом на Нобелевскую премию по литературе среди японских писателей, и каждый год так называемые «харукисты» в своих кафе собираются вечером в день объявления лауреата премии, чтобы отметить это событие, но уже много лет награда достается другим кандидатам.

Ранее стало известно, что более 100 культурных деятелей Швеции приняли решение вручать в Стокгольме ежегодную литературную премию. Инициатива возникла после того, как Шведская академия на фоне возникшего кризиса из-за сексуальных домогательств сообщила, что решила перенести на следующий год присуждение Нобелевской премии по литературе за 2018 год и намерена вручить эту награду вместе с награждением лауреатов за 2019 год.

Доставим самые важные новости в ваш телефон. Нажмите здесь.

9 основных книг японских писателей, лауреатов Нобелевской премии

Японская книжная полка | © アルム バンド / Flickr

С объявлением лауреатов Нобелевской премии 2017 года современный британский писатель Кадзуо Исигуро присоединяется к небольшой, но чрезвычайно талантливой группе писателей из Японии или японского происхождения, которым будет присуждена Нобелевская премия по литературе. Если вы еще не имели удовольствия познакомиться с произведением одного из этих отмеченных наградами авторов, вот 9 основных романов, которые вы можете добавить в свой список для чтения.

Родившийся в Нагасаки в 1954 году, Исигуро переехал в Великобританию в возрасте пяти лет. Он пишет по-английски, но его работы переведены более чем на 50 языков, включая, конечно же, японский.

Работы Исигуро известны тем, что они исследуют человеческую природу и то, как окружающий мир может изменить людей, не всегда к лучшему. Он затрагивает эти темы в различных жанрах, включая детективные романы, военные рассказы, научную фантастику и даже фэнтезийные аллегории.

Это фэнтези 2015 года о короле Артуре, действие которого разворачивается в Средневековье, исследует темы памяти и забвения, а также опасности коллективной исторической амнезии.

Фильм Исигуро «Не отпускай меня» 2005 года, экранизированный в нашумевшем фильме 2010 года, сочетает в себе историю английской школы-интерната и антиутопическую научную фантастику.

Роман 1989 года « Остаток дня» рассказывает о стареющем дворецком, который размышляет о своей жизни и прошлой службе английскому аристократу до Второй мировой войны. Он был экранизирован в 1993 году и получил множество номинаций на «Оскар».

– Тривиальные вещи могут привести к совершенно разным результатам, а я тот человек, который все время сожалеет.Именно по этой причине быть с тобой, безусловно, хорошо, потому что я никогда об этом не жалел. – (С. 188-189) Но какой смысл вечно гадать, что могло бы случиться, если бы такой-то момент сложился иначе? По-видимому, таким образом можно было довести себя до безумия. В любом случае, хотя говорить о «поворотных точках» очень хорошо, такие моменты, безусловно, можно распознать только в ретроспективе. Естественно, когда оглядываешься на такие случаи сегодня, они действительно могут показаться решающими, драгоценными моментами в жизни; но, конечно, в то время это не производило такого впечатления.Наоборот, у человека было бесконечное количество дней, месяцев, лет, чтобы разобраться в капризах своих отношений с мисс Кентон; бесконечное количество дальнейших возможностей исправить последствия того или иного недоразумения. Конечно, в то время ничто не указывало на то, что такие явно незначительные инциденты навсегда сделают целые мечты непоправимыми. – #theremainsoftheday #kazuoishiguro #bookerprize #nobelprize #роман #литература #книга #quoteoftheday #남아있는나날 #가즈오이시구로 #부커상 #노벨상 #문학 #책

Публикация от Irene Yeonje Shin 🎧📚🍷✈️🌹🌌🌵 (@theeverybest_irene)

Кензабуро Оэ родился в 1935 году и достиг совершеннолетия во время оккупации Японии США после Второй мировой войны.В то время как большая часть литературы этого периода отмечена мрачным или унылым настроением, произведения Оэ известны своим острым, но в то же время воодушевляющим юмором. Многие из его книг вдохновлены его собственным опытом воспитания сына, который родился с повреждением головного мозга. Оэ был удостоен Нобелевской премии по литературе в 1994 году. нарушители спокойствия, оказавшиеся одни без присмотра взрослых, когда во время войны вспыхнула чума. Книгу сравнивают как с «Повелителем мух» Уильяма Голдинга, так и с «Чумой» Альбера Камю.

Первоначально названный 『個人的な体験』 Kojinteki Na Taiken, роман 1964 года «Личное дело» представляет собой черную комедию о человеке, который борется с рождением сына с отклонениями в развитии. Книга высоко ценится за ее экзистенциалистские извилины и черную лирическую красоту.

Еще одна история об отце, воспитывающем сына с отклонениями в развитии, книга Оэ 1983 года 『新しい人よ、眼ざめよ』 Atarashii hito yo mezameyo, или Поднимитесь, молодые люди нового века! — это полуавтобиографический рассказ о том, как он смирился со взрослением своего сына, переплетаясь с наблюдениями Оэ за миром вокруг него и размышлениями о поэзии Уильяма Блейка.

Ясубари Кавабата (1899–1972) стал первым японским писателем, удостоенным Нобелевской премии по литературе в 1968 году. Он известен своим мастерским владением прозой, достигнутым с помощью скудного, но навязчиво красивого языка, основанного на традиционной японской эстетике.

Рассказ 1937 года «Снежная страна», известный как 『雪国』 Yukiguni на японском языке, многими считается величайшим шедевром Кавабаты. Романтическая трагедия о женатом мужчине из Токио и гейше, в которую он влюбился на курорте онсэн много лет назад, поэтические описания романа передают сказочную красоту заснеженной деревни онсэн с почти хайку-подобной нежностью.

В тихом разрушительном романе 1952 года «Тысяча журавлей, или 『千羽鶴』 Сэнбазуру» уродливая похоть сочетается с жестким этикетом японской чайной церемонии, когда молодой человек обнаруживает, что желает любовницу своего покойного отца.

Работа Кавабаты 1962 года «Старая столица, или 『古都』 Кото» (иногда называемая Киото) размышляет об утрате традиционной японской культуры, поскольку в ней рассказывается история двух молодых киотских женщин, разлученных при рождении. Книга отправляет читателя в путешествие по древней имперской столице Японии с длинными отрывками, посвященными местным фестивалям, образцам кимоно и меняющимся пейзажам в зависимости от времени года.

Чемпионы и кандидаты: Япония и Нобелевская премия по литературе

Критик Кавамура Минато оглядывается назад на связи Японии с Нобелевской премией по литературе и ожидает большего представительства за пределами основных европейских языков.

Пары соперников

Три автора японского происхождения получили Нобелевскую премию по литературе с момента ее первого присуждения в 1901 году: Кавабата Ясунари в 1968 году, Оэ Кэндзабуро в 1994 году и Кадзуо Исигуро в 2017 году.Считается, что у каждого из них был соответственно сильный японский соперник. Это были Танидзаки Дзюнъитиро для Кавабаты, Абэ Кобо для Оэ и Мураками Харуки для Исигуро. Однако Танидзаки и Абэ умерли, еще считаясь претендентами на приз. По правилам премии она не может быть присуждена посмертно — только в 1931 году она была вручена в порядке исключения недавно умершему шведскому поэту Эрику Акселю Карлфельдту.

Поскольку кандидатуры и другие аспекты процесса отбора остаются засекреченными в течение 50 лет, я просто предположил, что Мураками был кандидатом в 2017 году. Тем не менее, если бы существовала идея награждать «японского» писателя каждые два десятилетия или около того — Оэ выиграл через 26 лет после Кавабаты, а Исигуро — через 23 года после Оэ, — меня не удивило бы, если бы Исигуро и Мураками боролись за это место. Британский букмекер Ladbrokes регулярно называет Мураками фаворитом на победу, хотя он также является более популярным писателем, чем Исигуро.

Безумие Мураками

То же самое было и с Оэ, но в последние годы японские СМИ обрушились на безумные слухи о Мураками как лауреате Нобелевской премии.В начале октября, до официального объявления, телеканалы, газеты и журналы лихорадочно борются за то, чтобы взять интервью у людей, связанных с Мураками, записать их комментарии и подготовить колонки и телеконтент. Говорят, что сам этот человек, которого в обычное время достаточно трудно уговорить на собеседование, сбежал за границу в этот сезон нобелевского безумия.

Тем не менее, если Шведская академия признает Ишигуро японцем, Мураками придется ждать еще как минимум десять лет, прежде чем он получит награду. Судя по циклу на сегодняшний день, следующий шанс будет примерно в 2040-х годах, когда он будет очень пожилым, если еще жив. И молодое поколение соперников, таких как Тавада Ёко и Накамура Фуминори, уже на подъеме.

Премия за перевод

Судя по опубликованным архивам, в Японии было четыре подтвержденных кандидата, которые не получили приз: Кагава Тойохико, Танидзаки Дзюнъитиро, Нисиваки Дзюнзабуро и Мисима Юкио. Хотя это не подтверждено, Абэ Кобо, Иноуэ Ясуси и Цусима Юко, как полагают, были более поздними кандидатами.Другие, такие как Эндо Сюсаку, Ибусе Масудзи, Оока Сёхей и Накагами Кендзи, вполне могли быть номинированы.

Ни один из отобранных Шведской академией на сегодняшний день не понимает японский язык. Учитывая, что они должны прочитать работы писателей, прежде чем выбрать, кому вручить приз, те авторы, которые работают не на основных европейских языках, таких как английский, французский, немецкий и испанский, находятся в невыгодном положении. Кандидаты из Японии либо перевели необычное количество работ на европейские языки, либо сами написали на языках, отличных от японского.

Первый в Японии кандидат на Нобелевскую премию по литературе Кагава Тойохико, номинированный в 1947 и 1948 годах, уже на ранней стадии переводил свои произведения на английский язык. Как христианин и общественный деятель, он выступал с речами на Западе и знал многих людей, связанных с церковью. Его номинация на самом деле не была основана на его репутации писателя в Японии, и теперь он забыт в литературной истории страны. Тем временем Нишиваки Дзюнзабуро писал стихи как на английском, так и на японском языках, и опубликовал сборник на английском языке.

Кстати, у Дональда Кина была увлекательная история о выдвижении Мисимы. Датский автор, прочитавший перевод Кина книги Мисимы « Utage no ato » («После банкета»), действие которой разворачивается вокруг выборов губернатора Токио, сказал ему, что он сообщил отборочной комиссии, что Мисима был «левым», тем самым разрушив свои шансы и открыл дверь для Кавабаты, чтобы стать первым победителем Японии. Мисима, по-видимому, был сильно разочарован таким результатом.

Нобелевскую премию по литературе можно назвать премией за перевод.Работы на второстепенных или неевропейских языках должны быть переведены, чтобы их авторы могли участвовать в разногласиях. Помимо Кавабата и Оэ, победители, пишущие на азиатских и африканских языках, ограничены Рабиндранатом Тагором (бенгальский), С.Ю. Агноном (иврит), Гао Синцзяном (китайский), Нагибом Махфузом (арабский), Орханом Памуком (турецкий) и Мо Ян ( Китайский язык). Отсутствие переводов с неевропейских языков, несомненно, ограничило число победителей.

Dylan Shock

В 2019 году будут учреждены две премии в области литературы.Шведская академия отложила объявление премии 2018 года на один год из-за скандалов, связанных с сексуальными домогательствами и утечкой имен победителей. Однако мне интересно, была ли шумиха вокруг выбора Боба Дилана лауреатом в 2016 году также фактором. Традиционно премия вручалась авторам художественной литературы, стихов или пьес, поэтому признание академией Дилана, певца и автора песен, стало огромным шоком.

Решение вызвало неоднозначную реакцию. В то время как одни хвалили расширение определения литературы — как в случае с лауреатом 2015 года, белорусским публицистом Светланой Алексиевич, — другие осуждали отклонение от традиционных ценностей.Я сам был весьма озадачен надуманной ссылкой на Гомера для оправдания выбора.

Были разные мнения и о последующем поведении Дилана. Некоторое время после объявления академия не могла связаться с ним, и он не смог присутствовать на официальной церемонии награждения. Должно быть, были трения и споры во время процесса отбора, решение о котором было принято большинством голосов. Казалось, что премия вернулась к своим недвусмысленно литературным корням в следующем году с Исигуро, но, возможно, члены отборочной комиссии все еще ощущали последствия спора о Дилане.Я думаю, что с 2019 года будет по-прежнему упор на серьезную литературу, а не на новые попытки расширить рамки премии.

Выход за пределы Запада

Поскольку Азия и Африка на сегодняшний день были недостаточно представлены, мы можем ожидать будущих победителей из таких мест, как Южная Корея, Юго-Восточная Азия, Иран и Ирак,

Южная Корея с нетерпением ждет победителя в течение довольно долгого времени, но поэт Ко Ун, который долгое время считался самым многообещающим кандидатом, вряд ли будет признан из-за его возраста и недавнего скандала с сексуальными домогательствами. Писатель Хван Сок Ён — еще один потенциальный корейский лауреат. Другими возможными азиатскими победителями являются Бао Нинь из Вьетнама и тайваньские сестры Чу Тянь-вэнь и Чу Тянь-синь.

Из истории литературной премии становится ясно, что отборщики избегали лиц с крайними политическими взглядами, а также авторов популярной прозы. Именно по этому последнему пункту Грэм Грин был отклонен, несмотря на номинации.

Когда Уинстону Черчиллю была присуждена премия, академия подверглась резкой критике и, как говорят, позже отказалась принимать в качестве кандидатов видных политиков.Считается, что именно поэтому французский писатель Андре Мальро не был удостоен чести — он был министром культуры при президенте Шарле де Голле. Если бы Марио Варгас Льоса не потерпел поражение от Альберто Фухимори на всеобщих выборах в Перу в 1990 году, он, возможно, не выиграл бы литературную премию в 2010 году. мировой литературы, основанной на универсальном гуманизме. Хотя случаи, когда он, кажется, не достиг своей цели, нередки, я чувствую, что он будет продвигаться вперед, чтобы признать больше писателей с лингвистическим образованием за пределами Западной Европы.

(Первоначально опубликовано на японском языке. Фото к заголовку: Фанаты Мураками Харуки собрались в Токио для объявления лауреата Нобелевской премии по литературе 13 октября 2016 г. © Jiji.)

японских лауреатов Нобелевской премии: фантаст, бунтарь и эстет

В 2017 году Нобелевскую премию по литературе получил прославленный Кадзуо Исигуро. Хотя он является гражданином Великобритании и пишет исключительно на английском языке, он японец по происхождению, и действие его первых двух книг происходило в стране, которую он впервые назвал домом.Исигуро — мой любимый автор, и его победа взбудоражила меня (хотя я надеюсь, что японская писательница вскоре получит более широкое признание в западном мире — приз за Банана Йошимото не помешал бы).

После победы Исигуро я решил отправиться в прошлое и прочитать двух других японских лауреатов Нобелевской премии: Кандзабуро Оэ и Ясунари Кавабату.

Вот, вкратце, подарки, которые каждый человек дал миру литературы.

Кадзуо Исигуро (лауреат Нобелевской премии 2017 г.)

© Джефф Коттенден

Произнося свою речь на вручении Нобелевской премии, Исигуро размышляет о Японии своих воспоминаний, месте, которое он покинул в возрасте пяти лет.Он вспоминает конкретные подробности своей ранней жизни в Нагасаки и при этом замечает:

Когда я рос, задолго до того, как я когда-либо думал о создании вымышленных миров в прозе, я деловито конструировал в своем воображении богато детализированное место под названием Япония. Место, которому я каким-то образом принадлежал».

В молодости Исигуро был вынужден смириться с тем фактом, что его личная Япония была ничем, что он мог бы посетить в реальном мире.

‘Япония, которая существовала в моей голове, всегда могла быть эмоциональной конструкцией, составленной ребенком из памяти, воображения и предположений.

Это осознание объединило его и его истории.

‘Что я делал, так это записывал на бумагу особенные краски мира […] его достоинства, его недостатки; все, что я когда-либо думал об этом месте, прежде чем они навсегда исчезли из моей памяти».

Итак, из-за этой потребности написать о своей фантастической альтернативной Японии, той, которая процветала в его воображении, молодой Исигуро написал два романа: действие одного происходит в родном городе Исигуро, Нагасаки ( Бледный вид на холмы, 1982). и другой в столице Токио ( Художник плывущего мира, 1986 ).

Тема, пронизывающая оба этих романа, а также третий роман Исигуро ( «Остаток дня», ), — это память, особенно ее способность предать нас и наша готовность игнорировать или искажать ее. Память ненадежна, и ее можно использовать как инструмент для обмана других или самих себя.

Оглядываясь назад на фантастические воспоминания Исигуро о Японии в сравнении с реальной Японией, которая продолжала существовать без его присутствия в ней, легко понять, почему он уделяет так много внимания силе памяти и сумел построить свою карьеру гениального мастера словесности. и мастер истории вокруг этой идеи устрашающей силы личной памяти по сравнению с историей.

В Бледный вид на холмы у нас есть наш главный герой, Эцуко, теперь пожилая женщина, живущая одна в сельской Англии. Ее младшая дочь Ники приезжает навестить ее после самоубийства старшей сестры Ники, Кейко. Это приводит к болезненному путешествию воспоминаний, когда Эцуко блуждает по воспоминаниям о своей прошлой жизни в Нагасаки и своей дружбе с неуловимой, наивной и безответственной Сатико. Вскоре между этими двумя матерями проводятся параллели, и отношения Эцуко с дочерью и ее собственные воспоминания продолжают становиться хрупкими и напряженными.

Второй роман Исигуро и мой личный фаворит (а также роман нескольких фанатов и критиков) — « Художник плывущего мира ».

Действие происходит в Токио во время последствий Второй мировой войны. История следует за нашим рассказчиком, когда-то известным художником укиё-э Масудзи Оно, который занимается подготовкой к предстоящей свадьбе своей младшей дочери.

По мере того, как продвигаются приготовления, Оно вынужден столкнуться со своим прошлым и отношениями между его искусством, его политикой и ролью Японии во Второй мировой войне. Персонаж Оно, безусловно, один из самых сложных, которые можно найти в современной литературе. Отец, который начинает свой рассказ стоически и самоуверенно, его лицо со временем начинает рушиться, а его взгляд на мир и его место в нем снова и снова ставится под сомнение.

Повторное прочтение этого прекрасного шедевра раскрывает все более и более глубокие слои характера Оно. «Художник плывущего мира» — бесспорный шедевр художественной литературы и достаточная причина для присуждения Нобелевской премии.

Кензабуро Оэ (лауреат Нобелевской премии 1994 г.)

© Джефф Пачуд/Getty Images

Из трех победителей я решил присвоить Оэ звание «Бунтарь», потому что, как пишет The Paris Review:

В 1994 году Оэ получил Нобелевскую премию по литературе, но затем отказался от высшей художественной награды Японии, Ордена культуры, из-за его связи с прошлым поклонения императору в его стране. Это решение сделало его фигурой большой национальной полемики, положение, которое он часто занимал в течение своей писательской жизни […] С тех пор он остается в центре внимания политики и считает свою деятельность делом всей своей жизни в такой же степени, как и литература.

В том же интервью Paris Review Оэ резюмировал свои политические убеждения в простом и красивом предложении:

В принципе я анархист. Курт Воннегут однажды сказал, что он агностик, уважающий Иисуса Христа. Я анархист, который любит демократию.

Как и Исигуро, творчество Оэ основано на его взаимодействии с собственной Японией, но, хотя Япония Исигуро несколько фантастична, Япония Оэ полна политических беспорядков, социальной борьбы и борьбы за перемены.

Родившийся в 1935 году, Оэ пережил Вторую мировую войну и видел разрушения и последствия атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Это, конечно, оказало глубокое и длительное влияние на его творчество. В частности, его длинное эссе Hiroshima Notes (1965), в котором описываются мысли и жизни жертв этих трагедий.

Самая известная работа Arguable Oe на сегодняшний день, The Silent Cry (известная на японском языке как 万延元年のフットボール; Man’en Gannen no Futtoboru , буквально ‘ Football in the First Year of Man’en ‘) история двух братьев, рассказчика и академика-интроверта Мицусабуро, и его эксцентричного младшего брата Такаши, который только что вернулся в Токио из Нью-Йорка.

После того, как Мицу и его жена приняли решение оставить своего младенца-инвалида в приюте, и Мицу изо всех сил пытается узнать о самоубийстве друга (особенно и странно эротично), он и его брат Такаши возвращаются в деревню их молодости, вести бизнес и сражаться с корейским рабом, ставшим генеральным директором, известным как «Император супермаркетов», который хочет расширить свою империю.

В самом философском плане The Silent Cry представляет собой исследование разрушений, которые пережила как современная/городская, так и древняя/сельская Япония, как от ее собственной руки, так и от западного влияния.Как отмечает о романе Japan Times:

Столичная Япония эгоистична и жестока, раздираемая беспорядками, в то время как сельская Япония распадается, населенная уродами, такими как Джин, «самая толстая женщина в Японии» и Гии, уклоняющийся от призыва отшельник.’

«Безмолвный крик» — это редкий роман, который сам по себе может по праву принести своему автору Нобелевскую премию, и идеальное место, чтобы начать свое путешествие в мир творчества и философии Кензабуро Оэ.

Ясунари Кавабата (лауреат Нобелевской премии 1968 г.)

© Юсеф Карш

Что, возможно, определяет стиль письма первого японского лауреата Нобелевской премии, так это его способность уловить сцену или момент.Подобно стилю и цели поэтов хайку, Кавабата способен воплотить в жизнь природу, погоду, обстановку и настроение очень осязаемым и плотным образом.

Его слова имеют вес, но они также текут и игриво трепещут. У него простота в письме, но плотность в его тоне. Объединить все эти разрозненные чувства таким легким способом — вот причина, по которой он был назван лауреатом Нобелевской премии.

Родившийся в Осаке в 1899 году, Кавабата был гораздо большим японским традиционалистом, чем его современники (Оэ и Исигуро). Большая часть его произведений была посвящена темам смерти и одиночества, а также он часто обсуждал отношения между Японией и влияние, которое Запад оказал на его дом.

Самый известный роман Кавабаты, Снежная страна (1948), как известно, писался 12 лет и рассказывает историю одинокой гейши, которая живет в изолированном городке онсэн (горячий источник), и ее романе с мужчиной из Токио. .

Как указано в Encyclopaedia Britannica , в своей речи на вручении Нобелевской премии Кавабата сказал, что в своих произведениях он пытался достичь красивой смерти и найти гармонию между человеком, природой и пустотой.

Если вам понравился этот список, вам могут понравиться: Пять азиатских писательниц, которые тронут ваше сердце и разум

Кадзуо Исигуро, лауреат Нобелевской премии по литературе 2017 года, в The New Yorker

«Кадзуо Исигуро пишет прозу, вызывающую равновесие — плоскость на уровне моря, с невидимыми саженями ниже.» Так начинается рецензия Джеймса Вуда от 2015 года на самый последний роман Исигуро «The Погребенный великан». Сегодня утром Исигуро был объявлен лауреатом Нобелевской премии по литературе 2017 года. Исигуро, родившийся в г. Нагасаки, Япония, в 1954 году, и переехал в Англию, когда ему было пять лет. автор семи романов, а также сборника «Ноктюрны: Пять Истории музыки и сумерек.

Он опубликовал один рассказ в The New Yorker , «Деревня после Темный,» которая появилась в журнале в 2001 году. Действие происходит в Англии. человек по имени Флетчер, который возвращается в деревню, где «давным-давно» он говорит: «Я жил и пришел, чтобы оказывать такое влияние». Как и во многих Исигуро, многие вещи, которые, возможно, захочет узнать читатель, удерживается или хранится под поверхностью. Бен Маркус обсудил эту историю с редактор художественной литературы журнала Дебора Трейсман о The New Yorker’s Fiction подкаст, в 2011.«Мы просто ничего не знаем », — сказал Маркус о «Деревне». После наступления темноты.» «Это зуд желания знать, что, я думаю, что такая приятная история».

Исигуро до сих пор наиболее известен своим романом «Остатки день» от 1989 года, рассказанный английским дворецким по имени Стивенс, который, получив письмо от старого знакомого, вспоминающего о своей жизни в годы только что перед Второй мировой войной. Книга была рассмотрена в The New Yorker Терренсом Рафферти.(Два предыдущих романа Исигуро были рецензированы в краткое изложение журнала раздел. ) «Скромный по тону, ироничный, задумчивый и предельно точный по своим эффектам, эта книга представляет собой единое целое, — писал Рафферти, — гордый результат строгое и требовательное внимание к стандартам — роман, который выполняет свою авторские замыслы столь же безупречно, как «классический» рассказ из антологии колледжа». Хотя Рафферти, в отличие от многих рецензентов, оговорки по поводу книги, он назвал Исигуро «не по годам развитым владелец.

После восторженных отзывов о «Остатке дня» многие критики получил роман Исигуро 1995 года «Безутешные», в центре которого пианиста в безымянном центральноевропейском городе, как «отклонение от нормы», как Фрэнсис Уиндем отметил в своем обзоре The New Yorker . Но Уиндем нашел книгу «вариацией на темы недоумения, стыда, и сожаление, которое [Исигуро] ранее и более мягко выразил как доминирующие нити во всем человеческом существование.» В 2000 году рецензию на пятый роман Исигуро «Когда мы были сиротами» журнал Джоан Акочелла. «Как и во всех предыдущих романах, — писал Акочелла, — у нас есть рассказчик от первого лица, оглядывающийся назад, и, как и в большинстве этих романов, мы оглядываемся назад на историю сотрудничество с империализмом». Но в этом романе она утверждала: «Исигуро, славился своей сдержанностью, недосказанностью, сумеречными красками — так Английский! такой японский! — производит кровавый крик де сердце».

Исигуро добился еще одного успеха со своим следующим романом «Не отпускай меня». по которому, как и по «Остатку дня», был снят фильм.Луи Менанд сделал рецензию на книгу и похвалил, среди прочего, мастерство Исигуро. недооцененное чувство юмора. «Романы Исигуро, хотя и наполнены случаи остроты, разочарования и жестокости, также, странно, смешно», — написал Менанд. «Его грустные персонажи не могут помочь самих себя.»

Два года назад Коди Делистрати пил чай с Исигуро, и они говорили о его работе, в том числе об экспериментах Исигуро с элементы жанра фантастики — научно-фантастический аспект «Не отпускай меня», фантастические атрибуты «Погребенного великана». Жанр, сказал Исигуро, в основном маркетинговый ярлык, который задним числом надевается книгой промышленности, чтобы помочь продавать книги определенной демографической группе». Он объяснил что идеи в его книгах стоят на первом месте, и что он решает, настройки и так далее только потом. «Главное, — добавил он, — это заставляя историю летать».

‘Кто такой Кадзуо Исигуро?’ Япония спрашивает, но отмечает Нобелевского автора как своего собственного

ТОКИО (Рейтер) — Через несколько минут после того, как уроженец Японии британец Кадзуо Исигуро был объявлен лауреатом Нобелевской премии по литературе в этом году, японцы обратились в Twitter, чтобы спросить: «Кто (черт возьми, ) Кадзуо Исигуро?

Писатель Кадзуо Исигуро общается со СМИ возле своего дома после объявления о том, что он получил Нобелевскую премию по литературе, в Лондоне, Великобритания, 5 октября 2017 года.REUTERS/Toby Melville

Для тех, кто никогда не слышал об авторе «Остатка дня» и других отмеченных наградами романов, имя, промелькнувшее на экранах смартфонов и телевизоров, озадачило — оно, несомненно, звучало по-японски, но написано местным шрифтом, зарезервированным для иностранных имен и слов.

Далекий от статуса суперзвезды, которым пользуется его бывший соотечественник и бессменный фаворит Нобелевской премии Харуки Мураками, Исигуро не является нарицательным в Японии.

Но к утру пятницы нация праздновала 62-летнего британского трансплантата, который пишет исключительно на английском, как своего собственного, ухватившись за его собственное заявление об эмоциональной и культурной связи с Японией, которое он оставил в пять лет.

«Я всегда говорил на протяжении всей своей карьеры, что, хотя я вырос в этой стране (Британии)… что большая часть моего взгляда на мир, мой художественный подход — японский, потому что я был воспитан японскими родителями, говорящими по-японски», — сказал Исигуро в четверг.

Японские газеты поместили его Нобелевскую премию на первых полосах, описывая его как уроженца Нагасаки, получившего британское гражданство во взрослом возрасте.

«От имени правительства я хотел бы выразить наше счастье по поводу того, что этнический японец . … получил Нобелевскую премию по литературе», — сказал главный представитель правительства Японии.

Ежедневная газета Sankei хвасталась: «(Исигуро) вслед за Ясунари Кавабатой и Кензабуро Оэ стал третьим писателем японского происхождения», получившим приз.

Страна с таким же удовольствием чествовала лауреата Нобелевской премии по физике 2014 года американца Сюдзи Накамура, несмотря на то, что он много лет назад отказался от японского гражданства. Япония не признает двойное гражданство для взрослых.

Многие японцы знакомы с романом-антиутопией Исигуро 2005 года «Не отпускай меня» благодаря его инсценировке в местном телесериале в прошлом году, хотя тот факт, что Исигуро написал произведение, был менее известен.За последние 16 лет издательство Hayakawa Publishing, обладающее эксклюзивными правами на перевод произведений Исигуро на японский язык, продало менее миллиона из восьми его книг.

Японцы, возможно, все еще жаждут неуловимой Нобелевской премии для Мураками, но на данный момент Исигуро — их человек часа.

«Со вчерашнего вечера мы получили заказы на 200 000 копий, — сказал Хироюки Чида из Hayakawa Publishing. «Это немыслимо в наше время».

Дополнительный отчет Каори Канеко; Под редакцией Ника Макфи

Нобелевская премия по литературе 2017 года: победитель Кадзуо Исигуро – как это было | Книги

13:51

Спасибо, что присоединились к нам!

На этом мы заканчиваем — спасибо, что следите за нашей прямой трансляцией. Вот наша полная новость и некоторые материалы для чтения/прослушивания, как для Ишигуру (мой недавно придуманный термин, чтобы соответствовать ярым харукистам Мураками), так и для читателей среди вас, которые еще не открыли его (вас ждет удовольствие):

В интервью BBC автор назвал эту награду «великолепной честью, главным образом потому, что она означает, что я иду по стопам величайших авторов, которые когда-либо жили».

«Мир переживает очень неопределенный момент, и я надеюсь, что все Нобелевские премии станут силой для чего-то позитивного в мире, каков он есть в данный момент», — сказал он. «Я буду глубоко тронут, если смогу каким-то образом стать частью какого-то климата в этом году, способствуя созданию какой-то позитивной атмосферы в очень неопределенное время».

13:28

Исигуро, родившийся в Нагасаки, прожил в Англии почти 30 лет, прежде чем в 1989 году впервые вернулся в Японию.Сообщается, что он не знал о значении своего родного города как цели атомной бомбы США в августе 1945 года, пока не прочитал об этом в британском учебнике.

Несмотря на эту оторванность от страны его рождения, Япония занимает видное место в первом романе Исигуро «Бледный вид на холмы», действие которого происходит в Нагасаки и Англии.

Его второй роман, «Художник плывущего мира», посвящен Масудзи Оно, когда-то уважаемому художнику, который в послевоенной Японии должен смириться со своей поддержкой обреченного милитаристского авантюризма в стране в первой половине 20-го века.
Избирательная память Британии в отношении своего имперского прошлого также применима к Японии, сказал Исигуро в интервью 2015 года азиатско-американской писательской мастерской.

«В Японии — а я очень далеко от Японии, поэтому я смотрю на это с большого расстояния — но всегда был этот конфликт с Китаем и Юго-Восточной Азией по поводу истории Второй мировой войны», — сказал он. .

«Японцы решили забыть о том, что они были агрессорами, и обо всем, что творила в те годы японская имперская армия в Китае и Южной Азии.

Обновлено

13:09

«Довольно хороший писатель»: реакция Уилла Селфа

Селф в типично мрачной форме написал по электронной почте: «Он довольно хороший писатель и, конечно же, не заслуживает ужасного окостенения и пренебрежения, которыми украшают такие лавры.

13:01

‘Как он это делает?’ — Эндрю Моушн о победе Исигуро

.

Бывший британский поэт-лауреат Эндрю Моушн говорит: «Воображаемый мир Исигуро обладает большим достоинством и ценностью, поскольку он одновременно очень индивидуальный и глубоко знакомый — мир загадок, изоляции, бдительности, угрозы и удивления.

«Как он это делает?» — спросил Движение. «Среди других средств, основывая свои рассказы на основополагающих принципах, которые сочетают в себе очень привередливую сдержанность с такими же яркими признаками эмоциональной напряженности. Это замечательная и увлекательная комбинация, и замечательно, что ее признали лауреаты Нобелевской премии».

Обновлено

13:00

Первый писатель-фантаст?

Когда вышла последняя книга Исигуро «Погребенный великан», многие были в восторге от того, что должно было стать его первой попыткой писать фэнтези. Но Исигуро был обеспокоен реакцией своих читателей на его новое направление, сказав New York Times: «Последуют ли за мной читатели? Поймут ли они, что я пытаюсь сделать, или будут предубеждены против поверхностных элементов? Они скажут, что это фантастика?»

Последовала небольшая литературная драка, на которую Ле Гуин быстро ответил резко сформулированным сообщением в блоге: «Ну, да, вероятно, они будут. Почему бы нет? Похоже, что автор воспринял это слово как оскорбление».

«Я понятия не имел, что это станет такой проблемой», — позже сказал Исигуро на мероприятии книжного клуба Guardian. «Все, что я читал о [Погребенном великане], это все: «О, у него в книге есть дракон» или «Мне так нравились его предыдущие книги, но я не знаю, понравится ли мне эта». [Ле Гуин] имеет право любить или не любить мою книгу, но, насколько мне известно, она выбрала не того человека. Я на стороне пикси и драконов.

Однако, даже если бы он претендовал на этот термин, Исигуро не был бы первым писателем-фантастом, выигравшим: Редьярд Киплинг, Морис Метерлинк, Герман Гессе («Игра в бисер») и Исаак Башевис Зингер (написавший рассказы с участием призраки и черти).

Есть также лауреаты, которые написали спекулятивную фантастику, которой Исигуро также известен после своего романа 2005 года «Не отпускай меня»: Дорис Лессинг («Канопус в Аргосе»), Хосе Сарамаго («Слепота») и Надин Гордимер («Люди июля»).

Обновлено

12:35

«Переверни Боба Дилана»: Салман Рушди о победе Исигуро

Салман Рушди, друг Исигуро, прислал нам свои мысли:

«Примите искренние поздравления моему старому другу Ишу, произведения которого я люблю и восхищаюсь с тех пор, как впервые прочитал «Бледный вид на холмы».А еще он играет на гитаре и пишет песни! Переверните Боба Дилана».

Обновлено 12:30

Наш корреспондент в Японии Джастин Маккарри говорит:

Исигуро родился в Нагасаки, на юго-западе Японии, и переехал в Великобританию со своими родителями и двумя сестрами в 1960 году, когда ему было пять лет.Многие японцы знакомы с экранизацией «Остаток дня» 1993 года, но настроения в стране, где родился Исигуро, скорее всего, будут разочарованы тем, что Харуки Мураками снова не получил Нобелевскую премию.

Обновлено 12:26

Вот человек, написавший свой Букеровский лауреат 1989 года «Остаток дня»:

12:23

Выбор «сделать мир счастливым»

Во время объявления Сара Даниус из академии описала стиль Ишигуро как смесь Джейн Остин и Франца Кафки, добавив: «Но вы должны добавить немного Марселя Пруста в смесь, а затем перемешать, но не слишком сильно, а потом у вас есть его сочинения.

«Он очень честный писатель. Он не смотрит на то, чтобы Sidee разработал собственную эстетическую вселенную», — сказала она. Даниус говорит, что ее любимый роман Исигуро — «Погребенный великан», но называет «Остаток дня» «настоящим шедевром, который начинается как роман П. Г. Вудхауза, а заканчивается чем-то в стиле Кафки».

«Он очень заинтересован в понимании прошлого, но он не прустовский писатель — он не пытается искупить прошлое, он исследует то, что вы должны забыть, чтобы выжить в первую очередь, как личность или как общества», — сказала она, добавив — после прошлогоднего скандала вокруг Дилана — что она надеется, что этот выбор «сделает мир счастливым».

«Не мне об этом судить. Мы только что выбрали того, кого считаем абсолютно блестящим писателем», — сказала она.

Обновлено

Кадзуо Исигуро удостоен Нобелевской премии по литературе

Нобелевская премия по литературе присуждается за все творчество писателя, а не за одно название. Среди победителей были международные литературные гиганты, такие как Сол Беллоу, Эрнест Хемингуэй, Габриэль Гарсиа Маркес и Тони Моррисон.В другие годы академия отбирала малоизвестных европейских писателей, чьи работы не были широко прочитаны на английском языке, в том числе французского романиста Дж. М. Г. Ле Клезио (2008 г.), румынско-немецкой писательницы Герты Мюллер (2009 г.), шведского поэта и переводчика Томаса Транстромера ( 2011) и французского писателя Патрика Модиано (2014).

Из 114 победителей, получивших приз с момента его первого присуждения в 1901 году, 14 были женщинами.

В последнее время академия часто упускала из виду писателей и поэтов в пользу писателей, работающих в нетрадиционных формах.В прошлом году приз достался певцу и автору песен Бобу Дилану «за создание новых поэтических выражений в рамках великой американской песенной традиции», выбор, который привел в ярость некоторых традиционалистов. В 2015 году Нобелевскую премию получила белорусская журналистка и прозаик Светлана Алексиевич, известная своими пространными устными рассказами, а в 2013 году победила канадская писательница Элис Манро.

Г-н Исигуро, 29-й англоязычный писатель, получивший эту награду, отличается от других своим доступным стилем прозы.Что является редкостью для писателей, г-н Исигуро любим критиками и учеными и имеет коммерческий успех; его работы широко известны и читаются, по ним были сняты художественные фильмы и телесериалы в Японии. Его романы были проданы тиражом более 2,5 миллионов экземпляров в Соединенных Штатах.

«У него такой экстраординарный диапазон, и он пишет с такой сдержанностью и контролем на некоторые очень важные темы, о памяти и ее потере, о войне и любви», — сказал Сонни Мехта, председатель и главный редактор Alfred A.Кнопф, который работал с г-ном Исигуро с момента его романа 1989 года «Остаток дня».

В телефонном интервью в четверг г-н Исигуро, звуча взволнованный и ошеломленный, сказал, что сидел за кухонным столом и писал электронное письмо в своем лондонском доме, где он живет со своей женой Лорной, когда зазвонил телефон. Это его агент сообщил ему, что Нобелевский комитет объявил его имя.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.