Я не люблю людей стих бродский: Я не люблю людей (отрывок из стихотворения «Натюрморт») — Бродский. Полный текст стихотворения — Я не люблю людей (отрывок из стихотворения «Натюрморт»)

Содержание

«Я не люблю людей»: интересный вывод в стихотворении Иосифа Бродского | Мадам Хельга

Я не могла пройти мимо стихотворения с таким броским заголовком: «Я не люблю людей». Автор — Иосиф Бродский.

В голове моментально рождаются вопросы: почему поэт не любит людей? А я их люблю? За что их любить? И, получается, что люди не любят меня?

В первом классе, когда мы только начинаем листать Букварь, мы видим идиллическую картину мира на его страницах. Вот врачи, которые лечат, вот повара, которые кормят, вот солдаты, которые нас защищают. Мир кажется сплоченным и целостным. У нас — общие усилия и устремления. Большая, великая цель — сделать жизнь лучше, чем вчера.

Одна только дружба народов чего стоит. В Советском Союзе этим словосочетанием проспекты и станции метро называли.

Но со временем мысли меняются. И, как писал Сергей Есенин, узнавая людей, начинаешь больше любить собак.

Друзья, даже самые близкие, предают. Отцы бросают семьи, снимая с себя всякие обязательства. Матери находят сильному плечу замену — отчимов. Бабушки шепчут в спину малышам: «Я же говорила ей не рожай, нет, произвела на свет нахлебника, а мучиться теперь мне».

А уж менее близкий круг знакомых вообще не обещал нас любить, ценить и уважать.

Целые народы наводят курсор на наше благополучие, на наше место под солнцем. А отдельные личности прельщаются нашей должностью или законным супругом. И ничто их не остановит на пути к цели. Было твое, теперь мое. Отодвинься, не стой на дороге!

«Никто никому ничего не должен, если не прослеживается сиюминутных интересов» — пишет Александра Маринина, автор книг о майоре Каменской. И это похоже на истину. Люди не нужны друг другу.

Не даром же существуют такие народные мудрости, как «не делай людям добра — не получишь зла», «пригрел на груди змею».

Человек — сложнейший механизм, которые не запрограммирован только на благородные чувства. В нем уживаются и такие черные стороны души, как зависть, злоба, мстительность, алчность. Человек похож на сосуд. Заденешь его интересы, соприкоснешься с ним, и он вполне может плеснуть на тебя тем, что внутри. Облить, обжечь.

С возрастом люди понимают: не надо видеть в каждом встречном друга, не надо держать душу и сердце нараспашку. Посторонних к себе подпускать надо осторожно, мало ли — что у них на уме? И лучше быть одному, чем вместе с кем попало.

Вот почему в нашей стране так много самодостаточных, но одиноких людей. Не потому, что они никому не сдались. А потому, что жизнь заставила поумнеть.

А вот то самое стихотворение Иосифа Бродского. Оно не представляет из себя литературного шедевра и не несет никакой художественной ценности, но рождает множество вопросов в наших умах:

Иосиф Бродский: «Я христианин, но не в том смысле, что православный, а потому что не варвар»: philologist — LiveJournal

Вторая часть интервью поэта Иосифа Бродского (1940-1996) Анн-Мари Брамм для журнала «Mosaic. A Journal for the Comparative Study of Literature and Ideas», VIII/1, осень 1974 года. Перевод Людмилы Бурмистровой. Первую часть можно прочесть здесь. Текст приводится по изданию: Иосиф Бродский. Большая книга интервью. — М.: Захаров, 2000. — 702 с.

— Стиль дает ощущение равновесия. Я обратила внимание, что в нем десять равных частей, по три строфы каждая.

— Мне нравится одно место, вот это:

…Пыль — это плоть
времени; плоть и кровь.

Мне кажется это верным. [Смеется.] Я не могу говорить о себе и своих стихах: это мне нравится, это я написал. Но как я это сделал? Думаете, легко говорить о своих стишках?

— Мне кажется, все зависит от человека. Многим поэтам это вполне удается.

— Я знаю. Некоторые могут. Но это же в некотором смысле самооправдание, само… Это нескромно. Но дело не в моей скромности, а скорей в неспособности. Думаю, это одно из лучших стихотворений, которые я написал. Оно не из последних, прошло уже два года. Я также написал довольно неплохую вещь о Сретении. Знаете о таком празднике? Это о переходе от Старого Завета к Новому Завету. Это первое появление Христа в Библии, когда Мария приносит его в храм. А еще это о первой христианской смерти — святого Симеона. Мне кажется, хорошо получилось.

— Да, конечно. А мое любимое стихотворение — «Прощайте, мадмуазель Вероника». Вероника — это символ?

— Нет, не символ. Просто молодая француженка, персонаж, к которому обращаются. Это не любовное стихотворение.

— Что подразумевали вы в строках из восьмой стансы: «В нашем прошлом величье, в грядущем — проза»? И почему этот символ Страстной недели?

— Это стихотворение о разлуке: в будущем не будет ничего похожего на то, что было прежде. А Страстная неделя — просто модель, ведь это тоже разлука. И тут нечто похожее. Это история Христа в миниатюре.

— А как вы прокомментируете строку из стансы шесть: «Греческий принцип маски снова в ходу»?

— Это правда. Такова жизнь. Не можешь выразить своих чувств. Ведь так везде бывает. В самые ответственные моменты — не можешь. Не можешь смеяться или кричать, когда больше всего хочешь или надо.

— А почему вы считаете, что «в наше время сильные гибнут»?

— Но это так! Погибло много людей, которые были очень сильными, — хорошие, лучшие, важные люди. Я написал это стихотворение главным образом из-за Кеннеди, но это подходит и к остальным.

— Многие ваши стихи так или иначе связаны с христианством. Тому есть особая причина или же вы используете как основу или в качестве фона?

— Не знаю. Возможно, этому одно объяснение… Наверное, я христианин, но не в том смысле, что католик или православный. Я христианин, потому что я не варвар. Некоторые вещи в христианстве мне нравятся. Да, в сущности, многое.

— Поясните это, пожалуйста.

— Мне нравится Ветхий Завет, ему я отдаю предпочтение, поскольку книга эта по своему духу более возвышенна и… менее всепрощающа. Мне нравится в Ветхом Завете мысль о правосудии, не о конкретном правосудии, а о Божьем, и то, что там постоянно говорится о личной ответственности. Он отвергает все те оправдания, которые дает людям Евангелие.

— Значит, вам нравится сочетание правосудия из Ветхого Завета и сострадания и всепрощения из Нового?

— В Евангелии мне нравится то, что развивает идеологию Ветхого Завета. Вот почему я написал стихотворение о переходном этапе между этими двумя книгами. К примеру, мне нравится в Новом Завете замечание Христа, страдающего в саду. Когда он говорит, что он делает то, о чем говорится в Писании. Все, чему надлежало произойти, уже было описано и предсказано. Потому он и умирает. Он был распят, потому что ничего больше о нем не говорилось в книгах, которые он читал. Как будто Ветхий Завет был сценарием и он играл отведенную ему роль. И дальше ничего не было. Это была последняя страница сценария.

— Расскажите о ваших «Стихах в апреле».

— Это посредственная вещь.

— Она связана с вашим пребыванием в Сибири?

— Нет, а с чего вы решили? Почему Сибирь?

— Из-за ностальгии по весне, упоминаний о том, что «с ума я опять не сошел», «я дроблю себя на сто», «шум ледохода».

— Нет, скорее это любовное стихотворение. Быть может, оно неверно переведено, но это так. Говоря, что я не сошел в эту зиму с ума и встречаю приход весны, я имел в виду личные переживания, ничего политического.

— Однажды вы сказали, что нет ничего в этой жизни более страшного, чем человек. Что вы имели в виду?

— Приведу один пример. Очень хорошо помню те времена, когда я работал в геологических партиях. Много времени я провел в отдаленных лесных районах, называемых тайгой, в Восточной Сибири. Там водились волки и медведи, и лишь однажды я встретил в лесу человека и был в большем испуге, чем если бы встретил зверя. [Смеется.] Вот и все.

— Вы также говорили, что Роберт Фрост ставил на подмостки людей и…

— Т. С. Элиот ставил скелет, было дело. Думаю, потому что скелет не мог сделать ничего плохого.

— А человек на такое способен?

— Да, вполне.

— У вас очень негативное мнение о человеческой природе.

— Вовсе нет. Я отнюдь не считаю, что все люди плохие. Но я просто утверждаю, что люди способны делать плохое, творить зло, наделены невероятной способностью.

— И в меньшей степени расположены к добру?

— Похоже, что так [смеется]. Должен сказать, что люди в равной степени расположены к добру и злу. Но люди, насколько я знаю, предпочитают легкие решения, а совершить зло легче, чем сотворить что-либо доброе.

— Но ведь теоретически делать добро должно быть легче.

— Люди предпочитают упрощать задачу.

— Наверное, оттого у нас столько стереотипов.

— Разумеется. А также технических новинок [указывая на магнитофон].

— Когда студенты на ваших занятиях представляют свои стихи, вас, похоже, удивляет, что многие из них не уделяют внимания форме. А для вас удобнее писать в строгой форме?

— Вы имеете в виду классические формы, определенное ритмическое построение? Да, конечно. Строгая форма — это способ упорядочить то, что заведомо не поддается упорядочиванию. И весьма достойное занятие — попробовать справиться. Если вы используете строгую форму для вполне современного содержания, то увидите, что, облеченное в эту форму, оно приобретет большую силу, потому что возникает нечто вроде напряжения между тем, что говорится, и формой, в которой это выражено. И это напряжение придаст истинный масштаб тому новому, о чем вы говорите.

Если же вы намереваетесь использовать форму свободного стиха для выражения нового современного содержания — проблем не будет. Стихи могут гулять нагишом, но все же порой хочется видеть их одетыми. Здесь нет ограничений. Но и масштаба не добиться. Все будет выглядеть вполне естественно. Если же вы придадите стихотворению определенную форму, например форму сонета, людям это покажется необычным. Эта форма им знакома. Но они считали сонеты чем-то величественным. Одну и ту же вещь можно воспринимать по-разному. Вы прогуливаетесь по улице и видите на ней нечто ужасное. Эта вещь ужасна не сама по себе, а потому, что она происходит на улице, где, предполагается, должны царить спокойствие и порядок. Современное содержание, облеченное в строгую форму, выглядит как автомобиль, едущий на автостраде не по той полосе.

— Уильям Карлос Уильямс написал однажды, что единственный способ, которым можно адекватно передать современную жизнь, — это свободный стих. Современная жизнь столь разнообразна, относительна и неподвластна иерархии, что для ее выражения нужна переменчивая, относительная и гибкая форма. Что вы скажете в ответ на этот аргумент?

— Прежде всего, я не люблю обобщений. Я уже сказал, что лично я предпочитаю строгую форму. Но я на этом не настаиваю. Уильям Карлос Уильямс высказал свое мнение, а я — свое, только и всего.

— Вы когда-нибудь писали свободным стихом?

— Писал, и довольно много, особенно когда был моложе.

— Значит, это характерно для более молодых поэтов, не так ли? Возможно, потому студенты так и пишут стихи.

— Потому, что выразить себя свободным стихом гораздо легче. Но поэзия — это не просто самовыражение. Это нечто большее. Это в некотором смысле ремесло, знаете ли.

— Которое требует времени…

— Которое требует времени. Роберт Фрост как-то сказал, что писать свободным стихом — то же самое, что играть в теннис при опущенной сетке. Прежде всего здесь возникает вопрос: свободным от чего? Ладно еще, если вы пишете свободным стихом потому, что вам наскучило и вы больше уже не можете писать. Хорошо, если у вас есть некоторый опыт в строгой форме, а к свободному стиху вы обратились потом. Ведь свободный стих появился после строгой формы. И каждый поэт в миниатюре повторяет этот процесс. Свободный стих, свобода — все это говорит об освобождении. Но от чего человек при этом освобождается? От определенной формы рабства? Однако, не познав рабства, невозможно почувствовать вкус свободы, поскольку все в этом мире взаимосвязано. О какой такой свободе можно рассуждать, если наша физическая свобода определяется государством, политическая свобода — рабством и даже религиозная свобода, если иметь в виду христианство, определяется днем Страшного суда?

— Да, этот жизненно важный вопрос требует особого рассмотрения. Однако вернемся к вашему понятию поэзии как ремесла. Я хотела бы спросить, много ли вы правите свои стихи?

— Когда как.

— Как вы чувствуете, что стихотворение «получилось»?

— Оно нравится.

— А можно объяснить подробней?

— Я не знаю, как это описать. Здесь нет правил. В этом занятии нет ничего устойчивого. Иногда у меня написаны две-три строчки да пара идей в голове, и я пытаюсь выразить их. Но во время этого процесса что-то происходит, и очень часто стихотворение выходит совсем не таким, как было замыслено вначале. Но обычно первоначальная основа сохраняется. Как все получается — это непредсказуемо. Куда вас заведет? Единственно предсказуемое — это что вы, быть может, не скажете какой-нибудь глупости. [Смеется.]

— Часто бывает трудно найти слова, чтобы выразить начальный порыв?

— Разумеется, очень трудно, это тонкая, ювелирная работа. Порой пишется легко благодаря уже имеющемуся опыту, а иногда чрезвычайно трудно. Но я себе не доверяю, если получается очень легко. Иногда это неплохо, но я все же сражаюсь с материалом.

— Есть ли у вас любимая стихотворная форма?

— [После паузы.] Мне нравится пятистопный ямб, потому что у него широкие возможности выразить интонацию. Но я также пишу 1600 строк того, что я называю «децимой» с чередующейся рифмой АВАВАВАВАВ.В каждой строке десять слогов, в каждой строфе десять строк, в каждой части десять строф. Я использовал это в поэме «Горбунов и Горчаков», чтобы передать умонастроение персонажей.

— Что вы чувствуете, читая свои стихи перед публикой?

— Сейчас уже ничего. А поначалу мне нравилось. Потом все это стало казаться скучным и никчемным. Если повторять одно и то же по нескольку раз, смысл теряется. Публика видит в этом смысл, но не вы. А если проделывать это десять раз, тут уже рассудок в опасности. Вначале я испытывал тревогу, некоторый страх. Теперь же ничего не чувствую. Думаю только об одном: сделать это как можно лучше для тех, кто собрался меня послушать. Я стараюсь держаться на уровне.

— Помню, впервые я услышала вас в Доннеллской библиотеки, в Нью-Йорке, осенью 1972 года. У вас было два разных выступления, я была на втором. Получила истинное удовольствие.

— Это было одно из первых моих выступлений. В первый вечер я был весь на нервах.

— Публике очень понравилось. Все были под большим впечатлением и так живо реагировали.

— Может быть. Не помню.

— Вы родились в Ленинграде, в большом городе. Какое впечатление на вас произвели американские города?

— Я побывал во многих. И большинство мне нравится. Некоторые особенно. Мне нравится Нью-Йорк. Для людей более уравновешенных это, возможно, плохое место, но для такого мазохиста, как я, здесь очень здорово. А вот Сан- Франциско мне понравился меньше, чем Ванкувер в Канаде. Больше всего мне нравится американская провинция.

— Недавно вы провели шесть месяцев в Нью-Йорке, где преподавали. Каково ваше впечатление?

— О, это превосходно. Нью-Йорк мне нравится. Там всегда есть чем заняться.

— Вы не воспринимаете город как нечто ужасное?

— Нет, ничего ужасного или унылого в городах нет. Чего мне действительно здесь недостает, так это обычной европейской улицы, самой обычной.

— Какой она вам представляется?

— Обычная европейская улица — это дома со старомодными фасадами разнообразных стилей, оживленное движение, некоторая неопрятность, такая своеобразная европейская неопрятность, возможностью остановиться на улице поговорить с кем-нибудь… Здесь, в Америке, это невозможно. Невозможно простоять на улице двадцать — тридцать минут, разговаривая. Я не видел, чтобы здесь кто-нибудь стоял на улице и долго разговаривал. В Америке нет той культуры жизни на улице. Для вас улица всего лишь разновидность автострады. Это место для передвижения в нужном направлении, а не для жизни. В Европе — наоборот.

— И в вашем родном городе?

— Да, конечно.

— Вы чувствуете, что темп жизни в Америке очень быстрый?

— Да, более-менее. Конечно, степень участия в этой жизни зависит от вас самих. Можете участвовать, можете отказаться. В этом отношении Америка — лучшее место в мире, потому что можно выбрать свой путь. Возможно, у этого есть плохая сторона, но это ваше дело, важнее — открытые возможности.

— А что вы скажете о жилье? Однажды вы заметили в классе, что это ужасно и пугающе. Мысль, что люди живут каждый в своей коробке рядом друг с другом…

— Да, в этом есть нечто странное. Американцы часто говорят, что больше всего они боятся изоляции. Но способ организации их жизни ведет к изоляции.

— Что больше всего поразило вас в Америке? Что удивило?

— По большому счету ничего. Если только… отсутствие сердечности во взаимоотношениях, привычки быть вовлеченным.

— Заботиться друг о друге.

— Вот-вот. В некотором смысле это общая идея американской жизни, общего подхода к другим людям. «Это ваша проблема». Верно. У всех у нас свои проблемы, и никто не решит их, никто не поддержит и не осудит. Но именно поэтому лучше быть более сердечными, более открытыми друг другу. Конечно, можно породить ошибочные надежды, как в Европе. У них то же самое, но еще отсутствует сострадание.

— А в чем, на ваш взгляд, кроется причина?

— Прежде всего — реальное понимание, что вы не можете помочь партнеру. Это действительно его проблема. Это похоже на… Не знаю, мне не нравится делать обобщения. Могу сказать только о тех, кого знаю, и в каждом случае у них есть причина устраниться от участия в чужой жизни. Быть может, это хороший способ общественного устройства. В России, конечно, не всегда было приятно, когда кто-нибудь мог заявиться к тебе домой без приглашения, без предварительной договоренности, просто так. В мою дверь стучали. Я открывал и видел человека, о котором и не думал, а он спрашивал: «К тебе можно? А что ты делаешь?» Но это в определенном смысле была жизнь. Это считалось нормальным — полная непредсказуемость. А вот у американцев время большей частью уже расписано. Вы знаете, что произойдет в два часа. Установленный график жизни. В жизни не остается ничего волнующего, неожиданного. Знаете, ваша идея театрального «хэппенинга» возникла и осуществляется именно потому, что в вашей жизни такое напрочь отсутствует.

— Очень верное замечание.

— Благодарю.

— Сложилось ли у вас благоприятное впечатление об американских женщинах?

— О некоторых.

— Как вы относитесь к движению за освобождение женщин?

— Отрицательно. В России мы все это имеем. Есть женщины — судьи, инженеры, врачи и так далее. Они воспользовались всеми возможностями, предоставленными мужчинам.

— Автоматически?

— Да, по конституции. И этот принцип не работает. Потому что так нельзя, всех под общую гребенку. Некоторые женщины действительно талантливы. Они хотят работать и делают это. Но этот общий закон, общее правило, согласно которому женщина имеет равные с мужчиной права, в том числе и на работу. И что произошло? Она имеет те же права, но не обладает теми же качествами, тем же чувством ответственности, той же энергией, преданностью делу и прочим. Что получилось? У нас и так много людей по ошибке занимают свои места, зачем же увеличивать их число? Бессмысленно настаивать, чтобы такое правило касалось всех подряд. Освобождение женщин открывает им дорогу к занятиям мужским делом. Но мужские дела — не такая уж соблазнительная штука. Сами убедятся, когда добьются своего.

— Вы считаете, женщины должны учиться в университете?

— А почему нет, если они умны. Если говорить об американских университетах, то вообще нет вопросов. Здесь такое количество тупиц, что не важно, мужчины это или женщины.

— У вас действительно сложилось такое впечатление?

— Да, и я был удивлен. Может, я не имею права говорить об этом, но меня поразил уровень университетской жизни. У вас столько выдающихся людей в университетах и в то же время невероятно высок процент бездарей.

— И в Мичиганском университете тоже?

— В Анн-Арборе? Знаете, а это странно. И не потому, что я патриот. В определенном смысле я патриот Анн-Ар- бора, и это лучшее учебное заведение, в котором мне довелось быть. Университет — это особая проблема. И не мое дело обсуждать ее. Я тут человек временный, так что не хочу говорить об этом.

— Кто из современных американских поэтов, на ваш взгляд, подает большие надежды.

— Мне нравится Марк Стрэнд. Я говорю о новом поколении, тех, кому от тридцати до сорока. Пожалуй, все.

— А Питер Вайрек, о котором вы говорили на занятии?

— Да, конечно, но он старше. Он относится к послевоенному поколению, как Ричард Уилбер, Рандал Джаррелл. Он относится к тому поколению, многие из которого уже умерли. Это было великое поколение. Один из величайших ныне живущих поэтов — Чеслав Милош. Я полагаю, он лучший среди современных поэтов.

— А кто из русских поэтов повлиял на ваше творчество?

— Державин и также относящийся к девятнадцатому веку Баратынский, а из этого века — Цветаева.

— А что вас особенно привлекает в Державине?

— О, это великий поэт. Он во многом напоминает мне Джона Донна. Но он более краток, отчасти более примитивен. Его мысли и психология были такими же, как у Джона Донна, но, поскольку это молодой язык, молодая нация, молодая культура, он выражался несколько более примитивно, в частности метафоры у него примитивнее. Но порыв в его голосе, экспрессия!

— Каково ваше мнение об Анне Ахматовой?

— Она большой поэт и очень хороший друг. Но не думаю, что она оказала на меня влияние. Она просто великий человек.

— Она помогала вам, не так ли?

— Да, она здорово мне помогла.

— Когда вы были в тюрьме?

— Благодаря ей я был освобожден. Она развила бурную деятельность, подняла народ.

— Не хотите ли вы рассказать что-либо о вашей жизни в Архангельске?

— Нет. Это было так давно.

— Но вы по-прежнему вспоминаете то время?

— Иногда.

— Оно как-то отразилось в ваших стихах?

— Да. Я писал и, быть может, еще буду. То была часть моей жизни, и она находит выражение в моих стихах, но не напрямую.

— А как вам показались ваши студенты? Агрессивными, тупыми или интересными? Каково ваше впечатление?

— Самыми разными. Я все тут нашел. [Смеется.] Я встретил некоторое число по-настоящему замечательных людей, невероятно способных. Конечно, их не так много, но это нормальная пропорция в любом обществе. [Смеется.]

— Когда вы впервые попали в американский университет, то, вероятно, ожидали, что студенты более послушные, покорные?

— Ничего я не ожидал. Чего я мог ожидать тогда? У меня и понятия не было, как все закрутится.

— Я спрашиваю потому, что когда к нам приезжают из европейских стран учиться, их часто поражает, сколько свободы предоставлено американским студентам, как активно участвуют они в дискуссиях на занятиях.

— Да, здесь несравненно больше свободы, чем где-либо. Я не только Россию имею в виду, а шире. Но понятия свободы или ее отсутствия очень значимы для меня. Мне кажется, что главными здесь являются способности, знания, уровень восприятия и качество ответов. И я не был разочарован. Меня скорее поразило их количество. Для меня это было так удивительно, особенно из-за моего английского. Но со временем пришла уверенность. Но не самоуверенность — я боюсь им наскучить. [Смеется.]

— А как вы относитесь к тому, что некоторые молодые люди принимают наркотики?

— Не знаю. Не мое это дело. Не хочу ничего советовать. Я, как и У.Х. Оден, могу сказать: я принадлежу культуре сигарет и алкоголя, а не культуре наркотиков.

— На последнем занятии вы прочитали студентам очень выразительные стихи Одена. Вы считаете их важными?

— Да, это превосходные стихи.

Приди в нашу веселую глушь
Где даже девушки распутничают
Где окурки
Становятся задушевными друзьями
И где всегда три утра.

Вы также можете подписаться на мои страницы:
— в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

— в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
— в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
— в инстаграм: https://www. instagram.com/podosokorsky/
— в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
— в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

Медитация и перерождение. Скопинские кинематографисты представили экранизацию стихотворения Бродского «Натюрморт» — Новости — город Рязань на городском сайте RZN.info

Медитация и перерождение. Скопинские кинематографисты представили экранизацию стихотворения Бродского «Натюрморт»

Обычно среда – день, зарезервированный для предпремьерных показов крупных голливудских кинокартин. Приятным исключением стала презентация короткометражного фильма «Натюрморт», снятого в Скопине по мотивам одноименного стихотворения Иосифа Бродского. Ленту представили сами создатели в среду, 22 октября, в вегетарианском кафе «108 Cafe Shop».

Открыл мероприятие модератор Антон Семикин. Он подчеркнул, что «Натюрморт» – уникальная работа, это короткометражная экранизация стихотворения, снятая в Рязанском регионе. После этого он представил гостей вечера: режиссера Светлану Шестокрылову, автора сценария, актрису и художника по костюмам Марину Чувинову, актера и звукорежиссера Артема Новикова и актрису Варвару Соловьеву.

Вслед за ним слово взяла Светлана Шестокрылова. Она поблагодарила зрителей, сразу же назвав их лучшими и выразив надежду, что публика сможет высидеть фильм до конца. Шестокрылова также рассказала, что во время подготовки к показу съемочная группа узнала, что ровно 27 лет назад, 22 октября 1987 года, Иофису Бродскому присудили Нобелевскую премию по литературе.

Марина Чувинова в свою очередь отметила, что зрители присутствуют «отчасти на расстреле и распятии, потому что Иосиф Бродский ненавидел чтецов». Для дальнейшего погружения в атмосферу Артем Новиков прочел фрагмент поэмы Бродского «Мрамор». После небольшой мистической зарисовки в исполнении Варвары Соловьевой фильм начался.

Завершилась короткометражка мощным религиозным аккордом, который вызвал вопросы сразу у нескольких зрителей

Создатели очень точно определили жанр «Натюрморта» как «фильм-медитация». Не связанные каким-либо очевидным сюжетом образы, объединенные мрачной неспешной декламацией стихотворения, могут вызвать у зрителя целую гамму ассоциаций.

По словам Марины Чувиновой, «Натюрморт» переносит зрителя в три разных пространства: аквариум с мыслями Бродского, пепелище его снов и шкаф его воспоминаний.

Автор сценария также раскрыла свой взгляд на затронутую поэтом тему отношения человека и вещей. «Люди настолько вымотали Бродского, а вещи он до конца не понял, он пытается уравнять человека и вещь, ведь у вещей есть душа», – отметила она.

Завершилась короткометражка мощным религиозным аккордом, который вызвал вопросы сразу у нескольких зрителей. Марина Чувинова подчеркнула, что через превращение главной героини фильма в Бога создатели передали идею перерождения. По ее словам, творчество преображает поэта в бесполое абстрактное существо. Подхватив мысль, режиссер Светлана Шестокрылова пошутила: «Из Марины не получилось сделать бесполое существо. Поэтому в конце трансформировали в Бога».

Во время съемок сцены, где в кадре появляется лик Христа, звукорежиссер почувствовал резкую боль, оказавшуюся аппендицитом

Помимо содержания фильма публику также заинтересовал и творческий процесс. Светлана Шестокрылова рассказала, что первоначальная идея фильма возникла у оператора Александра Зоткина, который не смог появиться на показе. Он решил сделать «Натюрморт» частью своего цикла «Стихи на руинах». По словам Шестокрыловой, оператора поразило, что Марина Чувинова выбрала именно это стихотворение. «Обычно девочки что любят? Цветаеву, Ахматову, Есенина. А тут Бродский, да еще и «я не люблю людей» и все такое», – отметила она.

О сложностях съемочного процесса рассказал Артем Новиков. В частности, во время съемок заключительной сцены, в которой в кадре появляется лик Христа, звукорежиссер внезапно почувствовал резкую боль, оказавшуюся в итоге аппендицитом. Это, по его словам, тоже стало своеобразным перерождением.

Немного критики добавили эксперты кинематографии и поэзии. Так, режиссер-документалист Николай Потапов подчеркнул, что «Натюрморт» произвел на него хорошее впечатление. Он посетовал, что авторам не до конца удалось понять посыл Бродского, так как его поэзия основывается не на знании, а на пережитом опыте, поэтому одну из ролей следовало отдать «актеру-пьянице за бутылку». В качестве примера для подражания Потапов также привел трилогию «Каци» Годфри Реджио, который, по его словам, основал жанр фильма-медитации.

Более благосклонным оказался преподаватель Валерий Борисов. Он выразил восхищение смелостью скопинских кинематографистов. «Стиль Бродского настолько ассоциативен, философичен и сложен, что я снимаю шляпу. Покуситься на такое в условиях города Скопина – это подвиг», – заявил он. О недостатках «Натюрморта» Борисов предложил поговорить позднее. Вероятно, создателям короткометражки хотелось услышать мнение наставника как можно скорее, поэтому встреча со зрителями на этом и закончилась.

Александр Сказченко

Читать «Стихи (3)» — Бродский Иосиф Александрович — Страница 3

НАТЮРМОРТ Verra la morte e avra i tuoi occhi. C. Pavese

«Придет смерть, и у нее будут твои глаза» Ч.Павезе

1

Вещи и люди нас окружают. И те, и эти терзают глаз. Лучше жить в темноте.

Я сижу на скамье в парке, глядя вослед проходящей семье. Мне опротивел свет.

Это январь. Зима Согласно календарю. Когда опротивеет тьма. тогда я заговорю.

2

Пора. Я готов начать. Неважно, с чего. Открыть рот. Я могу молчать. Но лучше мне говорить.

О чем? О днях. о ночах. Или же — ничего. Или же о вещах. О вещах, а не о

людях. Они умрут. Все. Я тоже умру. Это бесплодный труд. Как писать на ветру.

3

Кровь моя холодна. Холод ее лютей реки, промерзшей до дна. Я не люблю людей.

Внешность их не помне. Лицами их привит к жизни какой-то непокидаемый вид.

Что-то в их лицах есть, что противно уму. Что выражает лесть неизвестно кому.

4

Вещи приятней. В них нет ни зла, ни добра внешне. А если вник в них — и внутри нутра.

Внутри у предметов — пыль. Прах. Древоточец-жук. Стенки. Сухой мотыль. Неудобно для рук.

Пыль. И включенный свет только пыль озарит. Даже если предмет герметично закрыт.

5

Старый буфет извне так же, как изнутри, напоминает мне Нотр-Дам де Пари.

В недрах буфета тьма. Швабра, епитрахиль пыль не сотрут. Сама вещь, как правило, пыль

не тщится перебороть, не напрягает бровь. Ибо пыль — это плоть времени; плоть и кровь.

6

Последнее время я сплю среди бела дня. Видимо, смерть моя испытывает меня,

поднося, хоть дышу, эеркало мне ко рту,как я переношу небытие на свету.

Я неподвиежен. Два бедра холодны, как лед. Венозная синева мрамором отдает.

7

Преподнося сюрприз суммой своих углов вещь выпадает из миропорядка слов.

Вещь не стоит. И не движется. Это — бред. Вещь есть пространство, вне коего вещи нет.

Вещь можно грохнуть, сжечь, распотрошить, сломать. Бросить. При этом вещь не крикнет: «Ебёна мать!»

8

Дерево. Тень. Земля под деревом для корней. Корявые вензеля. Глина. Гряда камней.

Корни. Их переплет. Камень, чей личный груз освобождает от данной системы уз.

Он неподвижен. Ни сдвинуть, ни унести. Тень. Человек в тени, словно рыба в сети.

9

Вещь. Коричневый цвет вещи. Чей контур стерт. Сумерки. Больше нет ничего. Натюрморт.

Смерть придет и найдет тело, чья гладь визит смерти, точно приход женщины, отразит.

Это абсурд, вранье: череп, скелет, коса. «Смерть придет, у нее будут твои глаза».

10

Мать говорит Христу: — Ты мой сын или мой Бог? Ты прибит к кресту. Как я пойду домой?

Как ступлю на порог, не поняв, не решив: ты мой сын или Бог? То есть, мертв или жив?

Он говорит в ответ: — Мертвый или живой, разницы, жено, нет. Сын или Бог, я твой. 1971 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС Евгению Рейну, с любовью

Плывет в тоске необьяснимо 1000 й среди кирпичного надсада ночной кораблик негасимый из Александровского сада, ночной фонарик нелюдимый, на розу желтую похожий, над головой своих любимых, у ног прохожих.

Плывет в тоске необьяснимой пчелиный ход сомнамбул, пьяниц. В ночной столице фотоснимок печально сделал иностранец, и выезжает на Ордынку такси с больными седоками, и мертвецы стоят в обнимку с особняками.

Плывет в тоске необьяснимой певец печальный по столице, стоит у лавки керосинной печальный дворник круглолицый, спешит по улице невзрачной любовник старый и красивый. Полночный поезд новобрачный плывет в тоске необьяснимой.

Плывет во мгле замоскворецкой, плывет в несчастие случайный, блуждает выговор еврейский на желтой лестнице печальной, и от любви до невеселья под Новый год, под воскресенье, плывет красотка записная, своей тоски не обьясняя.

Плывет в глазах холодный вечер, дрожат снежинки на вагоне, морозный ветер, бледный ветер обтянет красные ладони, и льется мед огней вечерних и пахнет сладкою халвою, ночной пирог несет сочельник над головою.

Твой Новый год по темно-синей волне средь моря городского плывет в тоске необьяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будет свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево. 28 декабря 1961 Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск-Москва, «Полифакт», 1995.

УТОЧНЕНИЕ Откуда ни возьмись как резкий взмах Божественная высь в твоих словах как отповедь, верней, как зов: «за мной!» над нежностью моей, моей, земной. Куда же мне? На звук! За речь. За взгляд. За жизнь. За пальцы рук. За рай. За ад. И, тень свою губя (не так ли?), хоть за самого себя. Верней, за плоть. За сдержанность, запал, всю боль — верней, всю лестницу из шпал, стремянку дней восставив — поднимусь! (Не тело — пуст!) Как эхо, я коснусь и стоп, и уст. Звучи же! Меж ветвей, в глуши, в лесу, здесь, в памяти твоей, в любви, внизу постичь — на самом дне! не по плечу: нисходишь ли ко мне, иль я лечу. 1960е Сочинения Иосифа Бродского. Пушкинский фонд. Санкт-Петербург, 1992.

* * * Сначала в бездну свалился стул, потом — упала кровать, потом — мой стол. Я его столкнул сам. Не хочу скрывать. Потом — учебник «Родная речь», фото, где вся моя семья. Потом четыре стены и печь. Остались пальто и я. Прощай, дорогая. Сними кольцо, выпиши вестник мод. И можешь плюнуть тому в лицо, кто место мое займет.

1966 Сочинения Иосифа Бродского. Пушкинский фонд. Санкт-Петербург, 1992.

* * * Предпоследний этаж раньше чувствует тьму, чем окрестный пейзаж; я тебя обниму и закутаю в плащ, потому что в окне дождь — заведомый плач по тебе и по мне.

Нам пора уходить. Рассекает стекло серебристая нить. Навсегда истекло наше время давно. Переменим режим. Дальше жить суждено по брегетам чужим. Сочинения Иосифа Бродского. Пушкинский фонд. Санкт-Петербург, 1992.

ШЕСТЬ ЛЕТ СПУСТЯ Так долго вместе прожили, что вновь второе января пришлось на вторник, что удивленно поднятая бровь, как со стекла автомобиля — дворник, с лица сгоняла смутную печаль, незамутненной оставляя даль.

Так долго вместе прожили, что снег коль выпадал, то думалось — навеки, что, дабы не зажмуривать ей век, я прикрывал ладонью их, и веки, не веря, что их пробуют спасти, метались там, как бабочки в горсти.

Так чужды были всякой новизне, что тесные объятия во сне бесчестили любой психоанализ; что губы, припадавшие к плечу, с моими, задувавшими свечу, не видя дел иных, соединялись.

«Было много водки и пива» Друг и переводчик Бродского — о его таланте, пьянках и сальных шутках: Книги: Культура: Lenta.ru

Глин Максвелл — выпускник Оксфордского и Бостонского университетов, поэт, прозаик, драматург, младший товарищ, английский ученик и переводчик Иосифа Бродского — приехал в Москву, а потом отбыл в «Ясную Поляну» на семинар «Британская литература сегодня», организованный отделом культуры и образования посольства Великобритании в Москве. С Глином Максвеллом встретилась обозреватель «Ленты.ру» Наталья Кочеткова.

Я буду не оригинальна: давайте поговорим о Бродском.

(Смеется) Давайте!

Как пересеклись ваши пути?

Если говорить о нашей первой встрече, то я учился у Дерека Уолкотта в Бостонском университете, и в конце 1987 года он познакомил меня с Иосифом Бродским. Я немного знал его поэзию и читал эссе из сборника «Меньше единицы», потому что это было учебное задание, которое нам дал Дерек.

Мне невероятно повезло, потому что Дерек жил в Бостоне, Иосиф в Массачусетсе, а Шеймас Хини — в Гарварде, тоже в Бостоне. Я их часто видел втроем, причем не только в Бостоне, но и в Лондоне, в Нью-Йорке. Они все время шутили какие-то сальности, и шутки Дерека и Иосифа были самыми ужасными. Они выглядели как банда. И я — настоящий счастливчик, потому что первые поэты, с которыми я лично познакомился, были эти трое — Шеймас, Иосиф и Дерек. (Все трое позднее стали лауреатами Нобелевской премии по литературе — прим. «Ленты.ру».)

Я точно не помню, в каком городе Дерек представил меня Иосифу, но помню, что он сказал: «У меня есть студент, очень многообещающий», — подразумевая меня. И потом Иосиф подошел ко мне. Я не знал, читал ли он что-то из моих текстов. Он сказал: «Я точно знаю, что мне не нравится в английской поэзии, — и начал перечислять имена поэтов, которые ему не нравятся. — Но ты мне нравишься». И я был потрясен и польщен.

Иосиф Бродский на вручении Нобелевской премии

Фото: Borje Thuresson / AP

Многие литературоведы, да и читатели придерживаются мнения, что английские стихи Иосифа Бродского существенно уступают его русскоязычным текстам, что он не стал таким же выдающимся английским поэтом, как русским. Каково ваше мнение?

Сложный вопрос, непросто на него ответить. Я сейчас не буду перечислять названия, но помню, что есть русские стихи, которые были переведены на английский без его участия; есть стихи, которые он написал на русском и сам же перевел их на английский; и есть корпус текстов, изначально написанных на английском языке. И мне кажется, что эти последние уступают предыдущим. Им, может быть, не хватает какой-то химии.

Бродский очень хотел писать по-английски, он хотел звучать как Оден — это была его мечта. Он много усилий на это потратил, работал с переводчиками, которые помогали ему. К сожалению, быть как Оден не вышло. Не знаю, почему. Я немного стесняюсь это произносить, но поздние вещи Бродского я не люблю так, как ранние. Мне кажется, что в поздних текстах Иосифа стихает музыка.

Если говорить о моих переводах, то я работал с текстами Иосифа советского периода. И мне кажется, в этих стихах есть безудержность молодого поэта, как будто он во весь голос поет песню, и она сразу ложится на память. И размах мышления Иосифа беспрецедентен. Нет в современной поэзии никого, кто был бы этому масштабу равен. В поздней поэзии на английском языке появилась рассудочность, и она как будто заменила музыку.

Я правильно понимаю, что вы переводили стихи с подстрочника — вы не читаете по-русски?

Во время работы над переводом я держал перед собой распечатанный оригинал: мне было важно видеть форму стихотворения, его рифмы. Также я пользовался подстрочником, составленным несколькими литературоведами, — там было указано, что означает каждое слово. Еще я пользовался версиями переводов на английский язык, если они были. Когда я работал с ранними стихами Бродского, то читал уже существующие американские переводы, сделанные верлибром. Я понимал, что это неудачная форма для перевода стихов Иосифа, — для его текстов характерна музыка, песня, рисунок стиха. Мне казалось важным это сохранить. При работе я обращался и к знакомым Иосифа, к людям, которые близко его знали. Еще я консультировался с теми, кто знал Петербург той эпохи, фон его биографии и мог рассказать мне то, чего не знал я. И самое важное: в моей голове звучал голос Иосифа.

Помню, что когда я только познакомился с Бродским, в манере стеснительного молодого поэта я сказал ему: «Мистер Бродский, кажется, вы очень любите Одена». Он ответил: «Нет, я и есть он». И я знал, как много для него значит эта фраза.

К вопросу о голосе в голове: после работы над переводами стихов Бродского вам, как оригинальному поэту, не было сложно избавиться от его влияния?

Надо помнить, что для меня был важен не только голос Иосифа Бродского, но и голос Дерека Уолкотта, моего непосредственного педагога. Иосиф никогда не был моим университетским преподавателем. Встречи с ним всегда проходили в неформальной обстановке распития алкогольных напитков. Всегда было много водки и пива, поэтому воспоминания об этих встречах у меня остались не очень ясные. Они вели себя как альфа-самцы. Иногда это даже раздражало, но такова была мужская культура того времени. В то время как в поэтической жизни Иосифа царила абсолютная серьезность.

Если говорить про мой собственный поэтический голос, то, возможно, на него даже большее влияние оказали те люди, которых мне Дерек и Иосиф советовали прочитать: Оден, Фрост, Эдвард Томас. Их голоса гораздо более навязчиво звучали в моей голове. С другой стороны, и Дерек, и Иосиф говорили, что чужое мощное влияние — это прекрасно. Важно уметь полностью отдаться звуку чужого голоса и научиться всему, чему можно, у другого поэта.

Сейчас в ходу другая позиция: многие поэты нервничают из-за этого, боятся звучать вторично. А мои учителя, наоборот, считали, что влияние — это здорово, важно взять то, что нужно, и идти дальше. Именно так поступил Иосиф: он взял все, что нужно, у Одена. И я многому научился у Одена. Вообще, Иосиф и Дерек были первоклассными учителями, они владели тем, что мне было важно узнать в том возрасте.

Дерек Уолкотт

Фото: Vittorio Zunino Celotto / Getty Images

Вы наверняка это знаете: в русской литературе манера Бродского породила массу подражателей, но никто из них не стал великим поэтом.

(Хитро прищуривается и хохочет) Это очень интересный феномен! Вообще, каждый поэт — это уникальное сочетание разных влияний. Когда я думаю про влияния, я представляю себе огромное дерево, в прохладной тени которого могут побыть начинающие поэты. Но очень важно иметь возможность выйти из нее. То, что вы сказали о последователях Бродского, — в Америке сложилась очень похожая ситуация с последователями поэта Джона Эшбери. Возможно, это связано с тем, что перенять напрямую поэтический язык великого человека нельзя.

Для меня таким большим деревом был Оден. Меня к нему подвели Дерек и Иосиф. Я тоже пережил период графомании и научился звучать как Оден, но я не могу быть Оденом. Его характеризовал не только голос, но и уверенное знание философии, психологии. Я научился звучать как он, но если бы я продолжил в том же духе, мои стихи превратились бы в пустышку. Я пошел дальше, проделал все то же самое с Робертом Фростом. У Одена я научился технике стихосложения, а у Фроста — особому тону голоса, чтобы стихотворение звучало как повседневный разговор. Кстати, это то, что Иосиф высоко ценил у Фроста.

Мне кажется, чтобы стать поэтом, необходимо химическое соединение скромности и самонадеянности. Мне повезло. По природе мне присуща скромность. Когда я знакомился с Иосифом, Дереком, Шеймасом, я видел, что они — большие деревья. Но мне потребовалась определенная самонадеянность, чтобы выйти из их тени и вырасти в отдельное дерево.

Хитрый прищур Глина Максвелла выглядит так

Фото: @glynofwelwyn

Обычное дело для ученика — вырасти, отдалиться, а то и низвергнуть наставника. Вы помните тот момент, когда это произошло с вами?

(Еще один хитрый прищур и смех) Дерек говорил почти то же, что и вы — слово в слово. И хотя у нас были безупречные отношения, со временем стало складываться ощущение, будто он ждал этого разрыва. Разрыв и правда произошел, но не так драматично, как можно было бы ожидать: я просто потерял контакт с ним и с Иосифом. Не знаю, почему и как это произошло. Возможно, они были слишком слепящими яркими огнями, а мне нужно было отойти в сторону, чтобы найти свой голос.

Когда Иосиф умер, и я узнал об этом, к тому моменту я уже пару лет с ним не общался. То же произошло и с нашими отношениями с Дереком, хотя я постоянно думал: надо бы ему позвонить. Но не поднимал трубку. В последние семь лет жизни Дерек критически относился к моим новым стихам, но я понимал, что даже если я с ним не согласен, его комментарии помогали мне переосмыслить собственный текст.

Вообще, отношения учитель — ученик, если они тесные, выстроенные, такими остаются практически на всю жизнь. Для Дерека даже в конце его жизни я по-прежнему был молодым поэтом 24-х лет. Так что в определенном смысле я против него восстал. Я понял, что я не такой поэт, как Дерек, как Иосиф. Но быть как Иосиф вообще невозможно. С ним, кстати, я прошел тот же путь, что и с Оденом: я научился звучать как Иосиф, а потом понял, что без его наполнения это просто пустая оболочка.

А проза и сценарии как в вашей жизни появились? В России за романы, а уж тем более сценарии просто больше платят.

Я не ушел от поэзии — я замедлился. Когда ты молод, поэтические сборники выходят один за другим, а потом темп замедляется, потому что личный порог самокритики становится выше. В юности стихи рождались проще и быстрее, и я их оценивал как нормальные. Я не ушел от поэзии — скорее пустил ветки. Одной из таких ветвей стал театр, написание либретто для опер. Кстати, сейчас снимают фильм в Голливуде по моей книге «Time’s Fool», но сценарий для него пишу не я.

Это правда, что другие жанры приносят больше денег, чем поэзия. Если говорить о прозе, то я вдохновлялся эссеистикой Бродского и критикой Джеймса Вуда. Пожалуй, именно их тексты оказали на меня гигантское влияние. Сейчас я пишу много критики, несмотря на то, что я не получил второго образования и формально не литературовед, но мне интересно писать эссе. Если говорить об эссеистике Бродского, то это очень плотный текст, богатый на логические связи.

Но я никогда не отвернусь от поэзии. В следующем году выходит мой новый поэтический сборник.

Шеймас Хини

Фото: Martin Pope / Globallookpress. com

Как себя чувствует современная поэзия в Британии в социальном, финансовом смысле? Какой тираж у вашего сборника? Потому что в России она чувствует себя так себе. Есть примерно 10-20 хороших современных поэтов, но их книги выходят страшно редко, маленькими тиражами, и создается впечатление, что кроме критиков, литературоведов и имеющих отношение к поэтическому цеху про них никто не знает.

Очень печально то, что вы говорите.

Я не знаю своего тиража — я знаю, сколько отчислений получу, и они невероятно малы. (Смеется)

С другой стороны, книга о поэзии, которую я написал, продавалась очень хорошо. Мне кажется, что в современной культуре институт критики схлопнулся. С одной стороны, повсеместная демократизация общества кажется мне положительным феноменом. С другой — когда эта демократизация переносится в мир искусства, становится все сложнее сказать, где лучший образец. Люди боятся устанавливать иерархии в культуре, полагают, что иерархия — дело прошлого, и в ней нет никакой ценности.

В Великобритании, как и в России, есть 10-20 хороших поэтов, но есть и популярные поэты, и это уже совсем другая история. Они пишут свои тексты в Instagram, их читают тысячи подписчиков, потом выходит их книга и продается гигантскими тиражами. Для меня это не поэзия. С другой стороны, коммерческий успех таких текстов оплачивает мое творчество и творчество других поэтов, которые не продаются. Но так, наверное, было всегда. Мне кажется, если бы Иосиф Бродский был нашим современником и писал сейчас, намного меньшее число людей отважились бы сказать, что он большой художник.

Сейчас на оценку произведения искусства влияет множество факторов, и они далеко не всегда художественные. В этом смысле я чувствую себя динозавром, потому что по-прежнему верю в необходимость консенсуса в оценке качества искусства. С другой стороны, я не против выйти из бизнеса некачественных текстов. Мне не хочется принадлежать к этому сообществу. Думаю, что время нас рассудит — оно лучший критик.

Глин Максвелл приехал в Россию в рамках программы Года музыки Великобритании и России

Лучшие стихи Иосифа Бродского — Афиша Daily

5 октября в большом зале «Гоголь-центра» актеры московских театров представят большой поэтический концерт «Бродский.

Стихи». По просьбе «Афиши Daily» один из участников концерта, актер Павел Артемьев, выбирает пять своих любимых стихотворений Иосифа Бродского.

Павел Артемьев

Музыкант, актер

Я с малых лет с ним знаком. Так получилось, что мне мама читала много Бродского — ну и не только Бродского. Я думаю, что лет с 10 уже я слышал очень много стихотворений. Не читал еще сам, но это уже было так или иначе заложено мне в голову. Как только я стал читать его стихи уже сам, всерьез, оказалось, что я с ним давным-давно знаком. Конечно, в 10 лет не то чтобы дико интересно даже Пушкина читать, не то что Бродского. Но когда ты уже начинаешь это делать осознанно, просыпается большая благодарность к маме — в том числе за то, что она это все закладывала мне в голову. Поэтому так получилось, что я с ним был знаком уже заранее. Друзья по переписке. (Смеется.)

«Подражая Некрасову, или Любовная песнь Иванова»

Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.

Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу — слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.

Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.

<…>

Я это стихотворение действительно очень люблю. Мне кажется, в нем есть такое смешение жанров, и его безумно увлекательно рассказывать как настоящую живую трепещущую историю, очень близкую каждому. Оно отчасти комедийное… притворяется комедийным, что ли, на мой взгляд, — но на самом деле это довольно страшное, грустное и суровое стихотворение о потерянной мужской любви. Бродский, конечно, очень остроумный поэт, человек с острым умом. Но у него местами довольно-таки жестокий юмор. Это не всегда смешно, что ли, — он высмеивает, но не всегда смешит.

«Рождественская звезда»

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
мело, как только в пустыне может зимой мести.

Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.

Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях Ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

Я до конца не понимаю, был он агностиком или убежденным атеистом, но его «Рождественский цикл», мне кажется, может сработать во благо христианской церкви помощнее какого‑нибудь проповедника. Потому что с такой красотой образов и этих слов не каждый священник справится. Но если выбрать одно какое‑то стихотворение — я очень люблю это: «В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре, чем к холоду»… Мне нравится, как он уходит от малого, от бытового во Вселенную в конце — и возвращается, опять же, к ниточке, которая связывает просто отца и сына. «И это был взгляд Отца» — меня это очень трогает.

«Представление»

<…>
Входит некто православный, говорит: «Теперь я — главный.
У меня в душе Жар-птица и тоска по государю.
Скоро Игорь воротится насладиться Ярославной.
Дайте мне перекреститься, а не то — в лицо ударю.
Хуже порчи и лишая — мыслей западных зараза.
Пой, гармошка, заглушая саксофон — исчадье джаза».

И лобзают образа
с плачем жертвы обреза…
<…>

Просто крутейшее стихотворение. Гению вообще свойственно быть немножко предсказателем, потому что вот даже эта строчка «Входит некто православный, говорит: «Теперь я — главный» — это же абсолютно вот так сейчас и есть. И главное, что этот человек не всегда и православный, но — «Дайте мне перекреститься, а не то — в лицо ударю». Это же все сейчас и происходит, и это стихотворение абсолютно гениально, на мой взгляд.

«Стихи о зимней кампании 1980 года»

Скорость пули при низкой температуре
сильно зависит от свойств мишени,
от стремленья согреться в мускулатуре
торса, в сложных переплетеньях шеи.
Камни лежат, как второе войско.
Тень вжимается в суглинок поневоле.
Небо — как осыпающаяся известка.
Самолет растворяется в нем наподобье моли.
И пружиной из вспоротого матраса
поднимается взрыв. Брызгающая воронкой,
как сбежавшая пенка, кровь, не успев впитаться
в грунт, покрывается твердой пленкой.

<…>

Мощнейшее стихотворение про афганскую кампанию — это, конечно, до дрожи тоже. Очень сильное стихотворение, и абсолютно ясная гражданская позиция. Я с детства эти стихотворения знаю, они, я думаю, на меня сильно повлияли.

«Под раскидистым вязом…»

Под раскидистым вязом, шепчущим «че-ше-ще»,
превращая эту кофейню в нигде, в вообще
место — как всякое дерево, будь то вяз
или ольха — ибо зелень переживает вас,

я, иначе — никто, всечеловек, один
из, подсохший мазок в одной из живых картин,
которые пишет время, макая кисть
за неимением, верно, лучшей палитры в жисть,

сижу, шелестя газетой, раздумывая, с какой
натуры все это списано? чей покой,
безымянность, безадресность, форму небытия
мы повторяем в летних сумерках — вяз и я?

Очень крутое стихотворение, где описывается творческий процесс — это вообще редкая штука. Тут описан весь мыслительный процесс поэта, как из ничего рождаются стихи — очень красиво, на мой взгляд.

Подробности по теме

Вадик Королев: «Жажда читать должна быть искренней, алчной, страшной»

Вадик Королев: «Жажда читать должна быть искренней, алчной, страшной»

Nature Morte (J.

Brodsky)

Verra la morte e avra i tuoi occhi.

C. Pavese

«Придет смерть, и у нее будут твои глаза»

Ч. Павезе

1

Вещи и люди нас

окружают. И те,

и эти терзают глаз.

Лучше жить в темноте.

Я сижу на скамье

в парке, глядя вослед

проходящей семье.

Мне опротивел свет.

Это январь. Зима

Согласно календарю.

Когда опротивеет тьма.

тогда я заговорю.

2

Пора. Я готов начать.

Неважно, с чего. Открыть

рот. Я могу молчать.

Но лучше мне говорить.

О чем? О днях. о ночах.

Или же — ничего.

Или же о вещах.

О вещах, а не о

людях. Они умрут.

Все. Я тоже умру.

Это бесплодный труд.

Как писать на ветру.

3

Кровь моя холодна.

Холод ее лютей

реки, промерзшей до дна.

Я не люблю людей.

Внешность их не по мне.

Лицами их привит

к жизни какой-то не-

покидаемый вид.

Что-то в их лицах есть,

что противно уму.

Что выражает лесть

неизвестно кому.

4

Вещи приятней. В них

нет ни зла, ни добра

внешне. А если вник

в них — и внутри нутра.

Внутри у предметов — пыль.

Прах. Древоточец-жук.

Стенки. Сухой мотыль.

Неудобно для рук.

Пыль. И включенный свет

только пыль озарит.

Даже если предмет

герметично закрыт.

5

Старый буфет извне

так же, как изнутри,

напоминает мне

Нотр-Дам де Пари.

В недрах буфета тьма.

Швабра, епитрахиль

пыль не сотрут. Сама

вещь, как правило, пыль

не тщится перебороть,

не напрягает бровь.

Ибо пыль — это плоть

времени; плоть и кровь.

6

Последнее время я

сплю среди бела дня.

Видимо, смерть моя

испытывает меня,

поднося, хоть дышу,

зеркало мне ко рту,-

как я переношу

небытие на свету.

Я неподвижен. Два

бедра холодны, как лед.

Венозная синева

мрамором отдает.

7

Преподнося сюрприз

суммой своих углов

вещь выпадает из

миропорядка слов.

Вещь не стоит. И не

движется. Это — бред.

Вещь есть пространство, вне

коего вещи нет.

Вещь можно грохнуть, сжечь,

распотрошить, сломать.

Бросить. При этом вещь

не крикнет: «Ебёна мать!»

8

Дерево. Тень. Земля

под деревом для корней.

Корявые вензеля.

Глина. Гряда камней.

Корни. Их переплет.

Камень, чей личный груз

освобождает от

данной системы уз.

Он неподвижен. Ни

сдвинуть, ни унести.

Тень. Человек в тени,

словно рыба в сети.

9

Вещь. Коричневый цвет

вещи. Чей контур стерт.

Сумерки. Больше нет

ничего. Натюрморт.

Смерть придет и найдет

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придет, у нее

будут твои глаза».

10

Мать говорит Христу:

— Ты мой сын или мой

Бог? Ты прибит к кресту.

Как я пойду домой?

Как ступлю на порог,

не поняв, не решив:

ты мой сын или Бог?

То есть, мертв или жив?

Он говорит в ответ:

— Мертвый или живой,

разницы, жено, нет.

Сын или Бог, я твой.

1971

Интервью Грейс Кавальери с Иосифом Бродским

Щедрый дух американца Поэзия
Интервью с Иосифом Бродским
Грейс Кавальери

Иосиф Бродский был пятым поэтом-лауреатом США (работает с 1991 по 1992 год в Библиотеке Конгресса). Это интервью изначально проводилось в Библиотеке Конгресса в октябре 1991 г. и транслировалось в программе «Поэт и стихотворение» на общественной радиостанции WPFW-FM.Впервые он был опубликован в American Poetry Review в 1992 году. Его никогда не видели в сети.

Уроженец Ленинграда, ныне Санкт-Петербурга, Иосифа Бродского стихи изданы на двенадцати языках. Он жил в США с 1972 г., когда он был выслан из Советского Союза. Он был получателем премии Фонда Джона Д. и Кэтрин Т. Макартуров. Его эссе сборник «Меньше одного » был удостоен Национальной книги 1986 г. Награда за критику.В 1987 году он получил Нобелевскую премию по литературе.


Грейс Кавальери: Ваш первоначальный адрес в Библиотеке Конгресса. (октябрь 1991 г.) также был опубликован в The New Republic . Здесь вы представляете себя деятелем поэзии, энтузиастом: консультант по поэзии как поэтический активист». Так ты хотел получить?

Иосиф Бродский: Это нормально, если люди так считают но главное в том, что я просто искренне считаю, что эта работа, будучи оплачивается Библиотекой Конгресса в Вашингтоне, делает меня собственностью населения в этом году.Это в духе государственного служащего. Меня беспокоит доступ публики к поэзии, который я нахожу очень ограниченным. идиотски так, и я хотел бы изменить это, если я могу.

Кавальери: Думаешь, сможешь?

Бродский: Нужно больше, чем речь-проповедь преобразует здесь, в библиотеке. Издатели, предприниматели должны вложить деньги в идею.

Кавальери: В дополнение к желанию опубликовать больше стихов и распространяемые вами привносят новый взгляд на американскую поэзию.Не могли бы вы сказать что вы думаете о поэзии этой страны?

Бродский: В принципе, я думаю, что это замечательная поэзия, потрясающая поэзия, которая есть у этой нации и которой она не касается. К моему уху и мой взгляд — это непрекращающаяся проповедь человеческой автономии, индивидуализма, уверенность в себе. Это поэзия, от которой трудно убежать. У него есть свои недостатки и пороков, но не страдает недомоганием, типичным для поэзии континент — Европа — самовозвеличивание со стороны стихотворение, где поэт считает себя общественным деятелем. .. все те Прометеевское сходство и «высокое положение». Эти вещи чужд щедрому духу американской поэзии, по крайней мере, в последнее время век. Отличие американского поэта от его европейского коллеги, в конечном счете, это поэзия ответственности… ответственность для своих собратьев. Это сужение этического применения поэзии. Что делает европеец — француз, немец, итальянец, русский — шевельнуть жадным до вины пальцем.Он все время колеблется на 360 градусов, пытаясь указать, кто виноват, пытаясь объяснить свою и общественную болезни Американец, если его палец и указывает на что-либо, скорее всего он сам или экзистенциальный порядок вещей.

Кавальери: И вы называете это проповедью стойкости?

Бродский: Да, если хотите.

Кавальери: Вас выслали из России в 1972 году, имея ранее был приговорен к пяти годам каторжных работ на арктических лагерь. Выиграли ли ваши усилия усилия русских интеллектуалов и писателей? выпускать?

Бродский: Не только те. Люди за границей тоже. Одна персона За меня заступился отец водородной бомбы Эдвард Теллер.

Кавальери: И вы тогда приняли приглашение приехать в эту страну?

Бродский: Меня посадили в самолет, летящий только в одну сторону без обратного билета и мой друг из Мичиганского университета, покойный Карл Проффер, великий человек, профессор славянских языков, встретил меня и спросил, как бы я хотел поступить в Мичиганский университет как поэт в резиденции.

Кавальери: Тот молодой человек, много лет назад. . .

Бродский: Почти двадцать.

Кавальери: Он был таким смелым упрямым независимым человек. Вы чувствуете, что он все еще с вами? Ты знаешь этого человека? сейчас?

Бродский: Он все еще во мне. Те годы в Мичигане единственное детство, которое у меня когда-либо было.

Кавальери: При чтении протоколов вашего судебного разбирательства Я был поражен тем, как бесстрашно ты звучал.Как ты себя чувствовал?

Бродский: Точно не помню. Я не думаю, я боялся. Нет. Я знал, кто всем заправляет. Я знал, что я был на получение конца, так что это не имело особого значения; Я знал, что это будет сводиться к.

Кавальери: мне было интересно, когда я смотрел [Кларенс] Томас слушания недавно, что вы можете чувствовать, наблюдая за ними … кстати они занимались бизнесом… побывав однажды на горячем сиденье, и наблюдать за чем-то настолько американским и громоздким, как эти слушания.В каком-то смысле это могло произойти только в Америке.

Бродский: Я очень расстроился из-за неприятного привкуса во рту. Это был не совсем суд. Я чувствовал, что это было совершенно нелепо и люди часто оказываются в затруднительном положении, выбирая между две вещи, из которых ни одна не хороша.

Кавальери: Мне бы хотелось, чтобы задающим вопрос был поэт. У нас был бы другой подход.

Бродский: Я бы не стал допрашивать судью Томаса.Я знаю достаточно о сделке между противоположными полами, чтобы не сомневаться его на этот счет.

Кавальери: Вы пишете стихи преимущественно на английском языке? сейчас?

Бродский: Стихи пишу преимущественно на русском языке. Очерки, а лекции, аннотации, рекомендательные письма, рецензии я пишу на английском языке.

Кавальери: Сколько нам не хватает? Мы видим и слышим английские переводы ваших стихов и некоторые из них называются блестящими в любой язык.

Бродский: Многого не скажешь. Ты нельзя сказать, что вам не хватает просодии другого языка. Ты не могу не заметить акустику другого языка. Оригинал имеет root-права в благозвучии русского языка. что конечно нельзя есть, и вы не пропустите это. Вы не можете пропустить что-то, что ты не знаешь.

Кавальери: Мы все равно можем получить хорошее лирическое стихотворение это бесподобно.

Бродский: Так и есть, если работает на английском. Вы должны судить только о том, как это на английском языке.

Кавальери: Мы не должны чувствовать, что получаем только девяносто процентов чего-то абсолютного.

Бродский: Вы получаете стихотворение на английском, хорошее или плохое. Ты не могу представить, как это было бы в оригинале.

Кавальери: Я смотрел, как ты недавно читал без глядя на страницу.Можешь ли ты прочитать каждое свое стихотворение на русском языке?

Бродский: Наизусть? Я так не думаю. Не больше. До сорока лет я знал их всех.

Кавальери: Вам обычно нравятся переводы?

Бродский: Это очень своеобразное ощущение, когда ты получить перевод собственного стихотворения. С одной стороны ты ужасно рад, что то, что вы сделали, заинтересует англичан. То начальное чувство — удовольствие.Когда начинаешь читать, становится очень быстро переходит в ужас, и это чрезвычайно интересная смесь из этих двух чувств. Этого названия нет ни в русском, ни в Английский. Это очень шизофреническое ощущение.

Кавальери: Нет слов для радости и ужаса.

Бродский: Джеррор.

Кавальери: Ваша преданность ремеслу, а также духу поэзии хорошо известно.Вы известны своим благоговением к формам, метрикам, структуре. Поскольку вы человек, который чемпионы индивидуализм, я должен спросить, верите ли вы, что может быть какой-то опыт поэта, не подпадающий под формалистическую структуру?

Бродский: Да запросто. Я не предлагаю пролив куртка. Я просто думаю, что когда поэт прибегает к определенному средства, будь то метрический стих или свободный стих, он должен быть по крайней мере осведомлены об этих различиях. Поэзия имеет очень богатое прошлое. Есть много семейной истории к нему. Например, когда кто-то прибегает к свободному стиху, нужно помнить, что все, что предваряется эпитет «свободный» означает «свободный от чего». Свобода это не автономное состояние. Это определенное условие. В физике это определяется статикой. В политике это обусловлено рабством, и о какой свободе можно говорить в трансцендентном термины.Свободный — значит не свободный, а освобожденный, «свободный от» — свободный. от строгих метров, так что по сути это реакция на строгие метры. Свободный стих. Человек, который просто прибегает к нему, должен в миниатюре образом, пройти историю стихов на английском языке, прежде чем освободить себя от него. Кроме этого, вы начинаете с заимствованного носителя — как я должен сказать это — среда, которая больше не твоя, чем строгая метров.

Кавальери: Вы обучаете творческому письму?

Бродский: Нет, не знаю. Учу творческому чтению. Мой курс в Маунт-Холиок описывается как обучение «предмету материя и стратегия в лирике» — Что поэт после; как он это делает; Что он задумал?

Cavalieri: Рецензенты приписывают всякие вещи Вам по поводу ремесла… моральные, общественные силы, воплощенные в ремесле.

Бродский: Все это есть.

Кавальери: Меня тоже очень интересуют ваши пьесы. и мне интересно, думаете ли вы, что они получают достаточно внимания.

Бродский: Не думаю, что есть, но никак не ожидал их получить много.

Кавальери: «Марблс» произведен только что однажды?

Бродский: Раз-два здесь, да везде в Европе.

Кавальери: Это напоминает мне Говарда Немерова . Его драматическая литература — одна из лучших, написанных на английском языке. вряд ли можно было произвести. Когда я читал «Марблс», я думал Я увидел другую сторону вашего письма.

Бродский: Фактически то же самое.

Кавальери: темы есть, но вы становитесь немного более дикими на сцене.

Бродский: Это очень естественно для того, кто пишет стихи для написания пьес. Стихотворение, и особенно стихотворение, обремененное все эти формальные препятствия рифмы и размера, по сути, является формой диалог.Каждый монолог является формой диалога из-за голосов. в этом. Что такое «Быть или не быть», как не диалог. Его вопрос и ответ. Это диалектическая форма, и, неудивительно, что поэт однажды начинает писать пьесы.

Кавальери: Вам нравится театр?

Бродский: Читать, но не ходить. Часто это было смущение.

Кавальери: вы начинаете с инстинктивного знания элементов театра — содержание заключенных внутри ячейка («Мраморы»).

Бродский: Поэт в поэме — художник-постановщик, режиссер, персонажи, тело инструктора и так далее. Возьмем, к примеру «Домашние похороны» Роберта Фроста . Его идеальная маленькая драма. Это тоже балет. Даже Альфред Хичкок хотел бы этого. Есть перила, которые играют существенную роль.

Кавальери: И мы должны упомянуть компрессию действия сцены. Само стихотворение есть сжатие пространства.Слово «Мрамор» имеет много значений — разговорный, игра, настоящие статуи на сцене, все такое. Что это было за слово по русски какие нюансы вынесены?

Бродский: То же самое. Мрамор. Но в нем меньше нюансов на русском, чем на английском.

Кавальери: В вашей поэзии есть юмор, ирония, кривоватость. Но в театре вы делаете некоторые шутки. я думаю это много более энергичным, и у вас есть шанс немного больше вырваться на свободу.

Бродский: Возможно, но я не думаю, что я свободнее в прозе, чем в стихах.

Кавальери: Когда вы узнали, что получили Нобелевскую премию Премия по литературе, которая, должно быть, была для вас настоящим событием.

Бродский: Было смешно. Я был в компании Джон Ле Карр в ресторане в Лондоне и друг прибежал с новостями.

Кавальери: Ваша благодарственная речь — одна из лучших эссе, которые вы когда-либо писали.Я думал, что это должно быть удовольствие быть в состоянии написать это — получить возможность — шанс сказать все, что вы отстаиваете. Возможно, это было даже легко для вам написать, потому что у вас была эта единственная возможность сказать все вы верите и сказать, кто вы есть. Как вы думаете, что это одно что резонирует с этой речью?

Бродский: Я действительно не знаю, что делает. я бы советую писателю подготовить его заранее, когда это произойдет, когда вам присуждается Нобелевская премия, у вас есть только месяц, чтобы написать ее и вдруг вы не знаете, что сказать, и вы находитесь под оружие.Помню, я торопился написать это, и это было чертовски сложно. Я никогда так не нервничал, как тогда.

Кавальери: Значит, вы считаете, что все писатели должны писать речь о вручении Нобелевской премии просто для того, чтобы иметь под рукой?

Бродский: Да, на всякий случай.

Кавальери: Неплохая идея иметь кредо.

Бродский: Для начала.

Кавальери: Даже если это никому не нужно.

Бродский: Можешь использовать для себя.

Кавальери: Вы довольны приветственной речью?

Бродский: Да, я доволен несколькими моментами.

Кавальери: Вы доставили по-русски.

Бродский: В последний момент. Войдя в комнату, я решился. У меня было две версии, русская и английская.

Кавальери: И в последний момент тебе стало легче с русским.Затем он был опубликован в The New Republic . Мы должны перепечатать это.

Бродский: Было бы неплохо, потому что это хороший речь.

Кавальери: Это говорит о том, что поэзия — это единственный вещь, которая имеет значение.

Бродский: Пожалуй, самое ценное замечание, сделанное там заключается в том, что нашему виду доступны два или три способа познания: анализа, интуиции и той, которая была доступна библейскому пророки — откровение.Достоинство поэзии в том, что в процессе композиции, вы комбинируете все три, если вам повезет. По меньшей мере вы объединяете два: анализ и интуицию — синтез. Чистый результат может быть откровением. Если вы бросите грубый взгляд на земной шар и кто населяет Это. . . на западе у нас теперь акцент на русском, на «разуме». На него начисляется премия. А на Востоке есть рефлексивность и интуиция. Поэт по умолчанию является самым здоровым образцом — слиянием из тех двух.

Кавальери: Вы знаете Вцлава Гавела ?

Бродский: Нет, я его два раза видел.

Кавальери: Ты говорил?

Бродский: Нет. Три четверти века ушло на Декларация независимости Чехии попала в нужные руки.

Кавальери: Вы получили приглашение вернуться? на родную землю?

Бродский: Нет.Какая разница?

Кавальери: Ты не появлялся с 72 года. Прошлым летом я сосредоточился на русской истории. Но где-то я остановился делать заметки по текущим делам просто от усталости. Вы должны чувствовать, что способ.

Бродский: Впервые немного горжусь для страны, в которой я родился. Она находится в ужасном затруднительном положении. Никто не знает, что делать. Никто не знает, как жить. Никто не знает, что шаги, которые необходимо предпринять, и тем не менее впервые за свою долгую историю действовать радикально перед лицом этой путаницы.В том смысле, что путаница отражает человеческое затруднительное положение par excellence, просто потому, что никто не знает, как жить. Все формы социальной и индивидуальной организации, такие как политическая системы, являются просто способами оградить себя и нацию от этого беспорядка. И на данный момент они не защищают себя. . . их лица, Томас Харди однажды сказал рецепт хорошей поэзии, Я неудачно перефразирую здесь: «Необходимо полностью взглянуть на худшее» и это то, что сейчас происходит в России, так что возможно, результаты будут привлекательными. я особо не надеюсь здесь, потому что есть 300 миллионов человек. Неважно, что вы делаете, там нет счастливых решений для такого количества людей. Человек должен быть осведомлен того, что. если бы я был у руля, у радио, у микрофона, это что бы я сказал людям. Это не будет славным для всех. Свобода — это не пикник. Это большая ответственность, большая дело выбора, и человек обязательно сделает неправильный выбор рано или поздно.Так что это будет довольно сложно для довольно ряд людей. Вся нация в этот момент нуждается в чем-то как профессиональное обучение, потому что многие люди были трудоустроены неправильно для них. Они опирались на государство — на патерналистскую структуру. Существует потрясающая инерция от того, чтобы всегда полагаться на кого-то и не брать индивидуальная ответственность.

Кавальери: Как отразит это русский поэт?

Бродский: Не думаю, что можно сказать. Искусство зависит истории или социальной реальности. Это марксистская идея, или аристотелевская. Я думаю, что Искусство отражает жизнь. У искусства своя динамика… своя история… своя скорость… своя непостижимая цель. В это похоже на беглый поезд, на который общество садится или не садится доска. И когда он садится, он не знает, в каком направлении он будет идти. Поезд тронулся задолго до этого. Литература (поэзия) старше чем любая существующая политическая система, любая система правительства или любая общественная организация.Песня была раньше любой истории. А так в основном он развивается, развивается и продолжается по своим собственным линиям, иногда пересекающимся с историей государства или общества или с действительностью общества — иногда нет. Нельзя подчинять искусство жизни. Искусство отличается от жизни в том, что не прибегает к повторениям и штампам, тогда как жизнь всегда прибегает к клише вопреки самой себе, потому что всегда приходится начинать с нуля.

Кавальери: Одно ваше замечание по поводу Эпоха Августа, римское время на земле, заключается в том, что единственная запись, которую мы имеем человеческих чувств исходит от поэтов.

Бродский: Да, я думаю, поэты дали нам гораздо больше чем что-либо еще, любая другая запись.

Кавальери: Как вы думаете, что будет знать будущее о нас из того, что мы говорим?

Бродский: Он будет знать о нас довольно мало.Он будет судить нас по тому, какую литературу мы оставим.

Кавальери: По какой литературе остается.

Бродский: Через тысячелетие… Не знаю, люди все еще будут существовать, но если они заинтересованы в двадцатом века они будут читать книги, написанные в двадцатом веке.

Кавальери: Вы преподавали в Университете Мичиган. Вы были приглашенным профессором в Куинс-колледже, Смит. Колледж, Колумбийский университет и Кембридж.Вы были награждены почетные докторские степени Уильямс-колледжа и Йельского университета.

Бродский: И еще места… Университет им. Рочестер, а также из Оксфорда, Англия, среди прочих. Мы должны просто упомянуть те — не то чтобы я трясу своими медалями.

Кавальери: Вы каждый раз произносите речь?

Бродский: К сожалению, да.

Кавальери: Собрать их в книгу?

Бродский: Ну нет.

Кавальери: Есть ли у Иосифа Бродского стихи, которые не публикуется?

Бродский: Много.

Кавальери: Есть ли кто-нибудь, кто отверг бы стихотворение?

Бродский: Да, это здорово. Ничто не меняет этого способ.

Кавальери: Как ты пишешь стихи? Сделай свои стихи собраться? Вы идете, собирая изображения до тех пор, пока освободить?

Бродский: намеренно и сознательно не собираю вещи. Стихотворение всегда начинается с первой строчки, или во всяком случае строчки, и от этого вы идете. Это что-то вроде гула, на который ты пытаешься чтобы соответствовать линии, а затем он продолжается таким образом.

Кавальери: Мистики говорят, что самое начало человеческий род пришел через звук, вибрацию звука.

Бродский: Это мило с их стороны.

Кавальери: И с поэтом тоже. С тобой вибрация первый?

Бродский: Какая-то мелодия… какая-то мелодия, которая как ни странно какой-то психологический вес, умаление и ты пытаешься что-то подогнать в это. Единственная органическая вещь, относящаяся к поэзии, это как бы как ты живешь. Вы существуете и постепенно приходите к определенной мелодии в твоей голове. Линии развиваются, как морщины, как седые волосы. Они в некотором смысле морщины, особенно с тем, что входит в композицию . .. Это дает вам морщины! В некотором смысле это работа времени над тот человек.Оно точит вас, или уродует вас, или делает вашу кожу сухой.

Кавальери: Так это тебя разъедает и ты несешь это вокруг?

Бродский: Вы делаете с предложениями то, что время сделало с ты.

Кавальери: В формировании его вы несете части строф вокруг вас тоже?

Бродский: Конечно, да.

Кавальери: И механика… Вы используете от руки первый?

Бродский: Да, у меня нет компьютера. Затем я печатаю одним пальцем. Компьютеры мне ни к чему.

Кавальери: Какой палец?

Бродский: Указательный палец правой руки.

Кавальери: Я видел ваше стихотворение в The New Yorker в январе прошлого года, и мне было интересно, сколько стихов вы публикуете в год в периодических изданиях.

Бродский: По разному.За последний год я опубликовал около десять.

Кавальери: Десять новых стихов за год. Это немного.

Бродский. Да, если повезет. я потратил половину год в Ирландии и опубликовал несколько стихотворений в The Times Literary Дополнение .

Кавальери: Говорят, что когда вы были на работе лагере во время смерти Элиота вы смогли написать ему свой стих за двадцать четыре часа.

Бродский: Два-три дня, да.

Кавальери: Итак, вы чрезвычайно сосредоточены, но он также много значил для тебя. Что помогает.

Бродский: Было. Кроме того, в силу чрезвычайных обстоятельств, У меня была форма или форма для этого стихотворения. Я позаимствовал у W.H. Оден стихотворение «Памяти Йейтса». Я внес некоторые изменения. я сделал в первой части немного другая схема рифмовки.

Кавальери: И вы выучили английский, переводя поэзия?

Бродский: Прочитав и переведя.

Кавальери: Строка за строкой. Как ты думаешь ваш английский сейчас?

Бродский: Не знаю. Иногда даже я доволен но часто я не знаю, что сказать. Я в растерянности.

Кавальери: Вам не кажется, что мы говорим на каком-то языке?

Бродский: С такой шавкой, как я, пожалуй, больше частый.

Кавальери: Вы думаете и мечтаете на обоих языках?

Бродский: Люди мыслят мыслями и мечтают во сне.Они сопоставляют их в языке. Когда мы вырастаем, мы свободно говорим это и по этой причине мы верим, что думаем на языках.

Кавальери: Вы когда-нибудь использовали материал из своих снов?

Бродский: Часто. Несколько раз я сочинял стихи когда я только что проснулся. В.Х. Оден предложил держать блокнот с карандашом чтобы набросать несколько вещей, но моя вышла как тарабарщина.

Кавальери: Мечты не всегда полезны, за исключением чувственная нагрузка.

Бродский: Подсознание есть источник, но композиция является весьма рациональным предприятием во многих отношениях. Вы можете думать о мечте как вдохновение, но затем вы печатаете его, а затем начинаете исправлять Это. Вы заменяете слова. Это вторжение в рассуждения. Поэзия это неизлечимо семантическое искусство, и вы ничего не можете с этим поделать. Ты должны иметь смысл. Это то, что отличает его от других искусств … от всех других искусств.

Кавальери: Вы называете это высшей точкой человеческого выражение

Бродский: Вот оно что.

 

 

Грейс Кавальери является автором нескольких книг и поставил 21 пьесу. Ее последняя книга стихов, Анна Николь: Стихи были выпущены в 2008 году. Она спродюсировала «Поэт». и Поэма» из Библиотеки Конгресса по общественному радио, в настоящее время в свой 32-й год.Среди ее наград Грейс удостоилась премии Аллена Гинзберга. за поэзию, премия Патерсона за поэзию, синдицированная художественная литература Премия, Премия Бордигеры за поэзию, инаугурационная премия Фолгера «Колумбия». Награда» и Серебряная медаль CPB. Ее книга Что бы я сделала За любовь (Стихи голосом Мэри Уоллстонкрафт, 1759-1797) легла в основу ее новой пьесы «Гиена в юбке». Среди производственных наград, ее пьеса «Квилтинг солнца» получила ключ от города Гринвилл, Южная Каролина, в 2007 году.

 

Опубликовано в томе 10.4, осень 2009 г.


Чтобы узнать больше от этого автора:
Грейс Cavalieri
Вступление Грейс Кавальери к Vol. 5, № 2 (Весна 2004)
Cavalieri о Роланде Флинте: Мемориальный выпуск
Grace Cavalieri: Whitman Issue
Grace Cavalieri: Wartime Issue
Grace Cavalieri: Развивающийся город, выпуск
Грейс Кавальери: Split This Rock Issue
Cavalieri on Ann Darr: Forebears Issue
Grace Cavalieri on Ahmos Zu-Bolton II: Poetic Ancestors Issue

ИСКУССТВО ТЬМЫ ДЖОЗЕФА БРОДСКОГО

НЬЮ-ЙОРК — Поэты и читатели по всей России уже звонят друг другу, чтобы отпраздновать Нобелевскую премию Иосифа Бродского, как если бы она была их собственной.«Я тоже праздную», — сказал поэт вчера в Лондоне. «Я выхожу, чтобы меня разбили».

И советские чиновники будут праздновать тот факт, что после десятилетий репрессий и, возможно, еще более жестокого, неиздания величайшего из ныне живущих поэтов русского языка, они разрешают официальному журналу «Новый мир» напечатать некоторые произведения Бродского в декабре. «По этому поводу я не буду слишком праздновать», — говорит Бродский.

Только те россияне, которые читали его книги в подпольных изданиях или посещали легендарные чтения Бродского в ленинградских коммуналках до того, как правительство выслало его 15 лет назад, знают неповторимую высоту его голоса и его склад ума, его «Элегию Иоанну Донн» и «Колыбельная Кейп-Кода.

И все же в длинном интервью у себя дома в Нью-Йорке перед отъездом в Англию Бродский выразил лишь горькое равнодушие, глубокую скуку: гласность, Горбачев, некогда запрещенные художественные выставки и кинопоказы — все новое «то и это, меня не интересует»

«Стихи, романы — это вещи нации, культуры и народа. Их украли у людей и сейчас украденные вещи возвращают их владельцам, но я не думаю, что их хозяева должны быть благодарны за то, что получили их», — говорит Бродский.Он сидит в саду на заднем дворе своего дома в Вест-Виллидж. Его кошка Миссисипи прыгает к нему на колени. «Что я чувствую? Роберт Фрост однажды сказал в похожем контексте в одном из своих стихотворений, что быть общительным — значит прощать. Но я не очень общительный».

Бродский говорит с усталой тьмой умирающего. Часть его поведения, вращающиеся глаза и снисходительные театральные вздохи, проистекают из давнишнего чувства драмы и представления, но это также подлинно. Литературное и личное подавление, полтора года лагерей, ссылка, отсутствие серьезных читателей — все это его тяготит.Это видно даже по его лицу. Бродскому 47 лет, но выглядит он на 10-15 лет старше. Здоровье у него тоже плохое. Он перенес две операции шунтирования, а прошлой весной врачи прочистили закупоренную артерию с помощью хирургической проволоки.

Говоря о старости, Бродский говорит: «Это не та тема, о которой я беспокоюсь». Он не бросил курить. «Кажется, я просто не могу этого сделать». Он выкуривает пачку за пачкой сигарет с тупым напором подростка: «Я буду жить вечно». Друзья переживают, не сдался ли он, есть ли в его поведении что-то даже суицидальное.Он приветствует фотографа у двери: «У вас есть сигареты? Я умираю от сигарет». Он человек, который знает свои предложения.

Бродский научился отказываться от определенных надежд. Уезжая из Советского Союза в 1972 году — оставив сына, родителей, друзей, читателей, любимый им город Ленинград, — Бродский написал письмо советскому лидеру Леониду Брежневу: «Дорогой Леонид Ильич… Язык вещь гораздо более древняя и неизбежная, чем государство.Я принадлежу к русскому языку.Что касается государства, то, с моей точки зрения, мерилом патриотизма писателя являются не клятвы с высокой трибуны, а то, как он пишет языком народа, среди которого живет. . . Хотя я теряю советское гражданство, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь. Поэты всегда возвращаются во плоти или на бумаге».

Теперь кажется, что Бродский вернется только на бумаге. Физическое возвращение — это потерянная надежда. В течение многих лет он лоббировал советское правительство, чтобы его родители навещали его.Его призывы были проигнорированы, а теперь ему отказано даже в этих бестелесных голосах из Ленинграда — Александр и Мария Бродские мертвы. Бродский по-прежнему хотел бы увидеть нескольких друзей из дома, но «честно говоря, я бы предпочел, чтобы они пришли сюда, чтобы увидеть меня».

«Публикация моих стихов в России не вызывает у меня никаких чувств, честно говоря. Я не пытаюсь скромничать, но это не тешит мое эго. немного привередлив ко всему этому, я привык к своему состоянию, будучи сам по себе, полностью автономен.Я не хочу нырять в этот оползень, который я считаю литературным процессом.

«Я больше не верю в эту страну. Мне это не интересно. Я пишу на этом языке, и мне нравится этот язык. Я действительно не знаю, как вам это объяснить. Страна . …в основном это люди. И я один из них. И я более-менее себя обеспечиваю. То, что сейчас происходит в России, для меня лишено автобиографического интереса. Может быть, это эгоцентрично. используй это.Когда Томас Манн приехал в Калифорнию из Германии, его спросили о немецкой литературе. И он сказал: «Немецкая литература там, где я». Это действительно немного грандиозно, но если немец может себе это позволить, то и я могу себе это позволить.

«Теперь я вполне готов умереть здесь. Это совсем не важно. Я не знаю лучших мест, а если и знаю, то не готов сделать ход.»

Жил-был маленький мальчик. Он жил в самой несправедливой стране мира. Которой правили существа, которых по всем человеческим меркам следует считать дегенератами.Чего никогда не было. . .

Рано утром, когда небо еще было усыпано звездами, маленький мальчик вставал и, выпив чашку чая с яйцом, в сопровождении радиообъявления о новой пластинке в выплавленной стали, сопровождаемый армейским хором распевая гимн Вождю, фотография которого была приколота к стене над еще теплой кроваткой мальчика, он бежал по заснеженной гранитной набережной в школу.

. . . Это большая комната с тремя рядами парт, портретом Вождя на стене за учительским стулом, картой с двумя полушариями, одно из которых легальное.Маленький мальчик садится на свое место, открывает портфель, кладет ручку и блокнот на стол и готовится слушать чепуху.

— из эссе Бродского «Меньше одного»

Маленький мальчик Бродский был сыном еврейских родителей из среднего класса. Его отца уволили с флота, говорит Бродский, «в соответствии с каким-то серафимским постановлением, согласно которому евреи не должны иметь существенных воинских званий». Семья сводилась в основном на заработки матери Бродского Марии, и жили они втроем в коммунальной квартире, пространстве, описанном с прустовскими подробностями в очерке «В полуторной комнате.

Бродский был не по годам развит и в литературе, и в политической брезгливости. По утрам он сидел в школе и старался избегать взгляда Ленина, портрет которого был на каждой стене классной комнаты, в каждом учебнике, на почтовых марках и рублевых купюрах. Не столько идеология, сколько отупляющие образы, которые раздражали мальчика: «Там был младенец Ленин, похожий на херувима в своих белокурых кудрях. Потом Ленин лет двадцати-тридцати, лысый и чопорный, с тем бессмысленным выражением лица, которое можно принять за что угодно, предпочтительно за целеустремленность.Это лицо каким-то образом преследует каждого русского и предполагает какой-то эталон человеческой внешности, потому что в нем совершенно отсутствует характер». Попытка игнорировать эти образы, пишет Бродский, «была моей первой попыткой отчуждения». ему было 15,он больше не мог выносить,не однообразное учение,не взгляд Вождя.Он ушел из класса и не вернулся.Пора было начинать образование:литературное и сентиментальное.Чтение классиков русской и Английский язык, когда он мог — Достоевский, Платонов, Фрост и Оден среди его любимых — Бродский начал работать.

«Я увлекся пролетариатом, как его описывает Маркс». Работал кочегаром, фотографом, матросом, помощником геолога, путешествуя по горам Тянь-Шаня и Средней Азии. Он работал с мертвыми. «У меня была мечта стать нейрохирургом. Вы знаете, нормальная фантазия еврейского мальчика, но я почему-то хотел стать нейрохирургом. Так что я начал с этого неприятного пути. Я был помощником коронера, вскрывал трупы, вынимать внутренности, вскрывать черепа, вынимать мозги.

Примерно в то же время, когда он начал свой физический труд, он начал свою литературную деятельность, изучая английский язык, чтобы переводить Джона Донна, выучив польский язык, чтобы переводить стихи Чеслава Милоша — возможного лауреата Нобелевской премии, который однажды номинировать Бродского. И он также начал писать свои собственные стихи, опубликовав некоторые из них в маргинальном издании «Синтаксис». Некоторые из этих ранних работ получили одобрение Анны Ахматовой, землячки-ленинградки и одного из великих поэтов века.

В свои двадцать с небольшим Бродский уже считался оригиналом. Отличительной чертой его поэзии всегда было необыкновенное владение ритмом и звуком; ученые писали о стихах Бродского как о партитурах. Он технический гений. О Бродском поэт и критик Роберт Хасс пишет: «В Америке метрическая поэма, вероятно, вызывает в воображении идею поэта, который носит галстуки и обедает в университетском клубе. В России она предполагает моральную силу искусства, практикуемого против самых больших личных разногласий, как дисциплина, уединенная и интенсивная.

Восприимчивость Бродского тоже упорно индивидуальна, космополитична, что раздражает некоторых его соотечественников, которые предпочли бы, чтобы он приветствовал Пушкина чуть больше, чем Мороза, родину больше, чем Кейп-Код. С самого начала политика Бродского была Политика индивидуального разума в игре. Его музыка была его собственной.

«Я знал Джозефа с давних времен, когда мы были молоды», — говорит Лев Лосев, эмигрант, который сейчас преподает литературу в Дартмутском колледже. Петербург был средоточием оппозиции и художественной изысканности, но в сталинские времена город был низведен до провинциального места, и в культурном отношении его мало что отличало.Потом как бы из ниоткуда появился молодой человек, который выглядел так, будто совсем соскучился по унылости соцреализма. Он был воплощением городской благородной, утонченной поэтической традиции Пушкина. Внезапно поэзия снова ожила в Иосифе Бродском». антисоветская поэзия» развращала молодежь.В документе говорится, что молодой человек пострадал в «бархатных штанах» и однажды пытался угнать самолет и улететь на Запад. Он подвергался преследованиям со стороны полиции и дважды попадал в психиатрическую больницу. Чтобы избежать встречи с властями, он каждую ночь спал в доме другого друга. К 1964 году досье Бродского в КГБ разрослось.

«В каждой жизни есть файл, если хотите», — говорит он сейчас. «В тот момент, когда ты становишься немного известным, на тебя открывают файл. Файл начинает заполняться тем и этим, и если ты пишешь, твой файл увеличивается в размере все быстрее.Это своего рода неандертальская форма компьютеризации. Постепенно ваша папка занимает слишком много места на полке, и просто человек заходит в офис и говорит: «Это большая папка. Давайте его.

Поймали.

Судья: «Какая у вас профессия?»

Бродский: «Переводчик и поэт».

Судья: «Кто признал вас поэтом? Кто зачислил вас в ряды поэтов?»

Бродский: «Никто. Кто зачислил меня в ряды людей?»

Судья: «Вы на это учились?»

Бродский: «Что?»

Судья: «Быть поэтом.Вы не пробовали в школе пройти курсы, где готовят к жизни, где учатся?»

Бродский: «Я не верил, что дело в воспитании».

Судья: «Как же так?»

Бродский: «Я думал, что это от Бога». совхоз под Архангельском на Белом море Происхождение обвинения до сих пор точно не известно, но вполне вероятно, что многие партийные писатели Ленинграда в то время не хотели участвовать в таком самостоятельном, талантливом деятеле.

Днем Бродский дробил камни, рубил дрова и перегребал навоз. По ночам он читал антологию американских и британских стихов Луиса Унтермейера. По крошечным фотографиям своих героев — Фроста, Одена, Харди — он пытался представить, что это за люди. В качестве упражнения в языке и воображении он читал первую и последнюю строфы их стихов и «пытался представить, что будет между ними».

«Я был вполне счастлив в Архангельске, — говорит он, — потому что, ну, видите ли, я жил все время в коммуналках.Я не пытаюсь быть смешным или забавным, но было довольно приятно оказаться в изоляции, в одиночестве. Потом меня отправили в деревню. Мне это нравилось по-своему, потому что звучало для меня очень похоже на традицию наемного работника в любой поэме мирового уровня. Вот кем я был, наемным человеком. Я работал в колхозе. Обязанности наемника были моими обязанностями. Я выполнял всевозможные сельскохозяйственные работы, и это казалось, грубо говоря, пастырским.

«Это довольно волнующее чувство.Сейчас 6 или 7, когда вы встаете и идете в поле в своих резиновых сапогах или высоких ботинках. Вы знаете, что в этот самый час половина нации делает то же самое, что дает вам, с пользой задним числом, удовлетворение от этих дел, знание, чувство нации. До этого я был городским мальчиком. Если бы меня хотели наказать, то должны были держать в коммуналке. Тогда бы я стал развалиной».

После 18 месяцев протестов художников внутри страны и за рубежом советские власти разрешили Бродскому вернуться домой в Ленинград.Однако преследования продолжались, и ему было отказано в разрешении публиковаться или выезжать за границу.

Наконец, в 1971 году Бродский получил два приглашения на эмиграцию в Израиль. Еврей по происхождению, Бродский никогда не был наблюдательным или отказником. Он дистанцировался от западных еврейских групп и никогда не считал Иерусалим своим домом. «Я стопроцентный еврей по крови, но по образованию я ничто. По принадлежности я ничто. Я не католик и не протестант. Протестант звучит хорошо, но я так не думаю.

«Выяснилось, что я плохой еврей», — говорит он. «Я плохой еврей, плохой русский, плохой все».

Когда в Министерстве внутренних дел Бродского спросили, почему он не принимает приглашения в Израиль — от него теперь уже страстно желают избавиться, — поэт сказал, что у него нет желания уезжать из Советского Союза. Затем ему сказали, что если он ценит свою жизнь, он уйдет. 4 июня 1972 года Бродскому дали визу, освободили от стопки рукописей и посадили на самолет в Вену. Там его встретил покойный Карл Проффер, основатель издательства «Ардис» и профессор русской литературы в Мичиганском университете.Проффер выступил в роли Вергилия Бродского, устроив встречу с У.Х. Одена недалеко от Вены и на работу в Анн-Арборе университетским поэтом-резидентом.

В следующем году издательство Harper & Row опубликовало «Избранные стихотворения» Бродского в переводе Джорджа Л. Клайна. Оден написал введение, восхваляя Бродского как художника, «обладающего необычайной способностью представлять материальные объекты как сакраментальные знаки, посланники невидимого».

Благословение Одена было столь же сильным на Западе, как Ахматова в Советском Союзе.В отличие от Солженицына, сопротивляющегося изучению языка и быта своей новой страны, и в отличие от многих эмигрантов, разочарованных малочисленностью своей работы на Западе, Бродский процветал здесь, сначала в Анн-Арборе, а теперь в Нью-Йорке. Farrar, Straus & Giroux опубликовали переводы «Части речи» и вскоре выпустят «К Урании».

«Мне было интересно, пойму ли я людей, — говорит Бродский. «В России, как только человек открывает рот, сразу понимаешь, откуда он.Есть однообразие опыта индивидуума в России. Когда тебе около 7 лет, ты поступаешь в школу и попадаешь на эту фабрику, в эту бюрократию или что-то в этом роде. Варианты вычислимы. Здесь она чрезвычайно разнообразна».

Он известен в Нью-Йорке не только как поэт, но и как романист и литературная знаменитость не вопреки себе. Он может быть полезен своим друзьям-эмигрантам — у него есть помогли повысить репутацию таких писателей, как автор «Кенгуру» Юз Алешковский.Но он может и жестко сыграть, порекомендовав издателю не заморачиваться с романом Василия Аксенова «Ожог».

Бродский понятия не имеет, как ему повезло. Избалованный баловень судьбы, он не ценит ее и иногда хандрит. Пора бы ему понять, что человека, который ходит по улицам с ключом от собственной двери в кармане, действительно выпустили на свободу.

— из «Покинутой надежды» Надежды Мандельштам

Надежда Мандельштам была не одинока в своем нетерпении к Бродскому.Люди предпочли бы видеть его более скромным, более активным в этом обществе и в этом деле. Однако он настаивает на том, что его образ жизни вращается вокруг писательства. Он встает рано и пытается работать. «Если я могу куда-нибудь добраться, со мной все в порядке. Если нет, я несчастен».

В изгнанной традиции Данте или Овидия Бродский, как он пишет в стихотворении, «выживает, как рыба на песке: уползает в кусты, и, встав на кривые ноги,/ уходит (следы его, как строка письма)/ в сердце континента.Его странное состояние, его «обособленность» его устраивает.

«Видишь ли, я не хотел быть ни сливками сливок, ни мучеником. Я предпочел бы быть новичком, особенно в демократии, которая не понимает языка, на котором я пишу. Я крайняя новизна, и я думаю, что это самое подходящее положение для поэта в обществе. Чтобы сказать или понять какую-либо правду о существовании, вы должны выйти из боя. Вы должны более или менее прислушиваться к себе.

«Человек должен знать о себе две или три вещи: трус ли он, честный ли он человек или лжет ли он, является ли он честолюбивым человеком.В этих терминах надо определять себя прежде всего, а уж потом в терминах культуры, расы, вероисповедания».

Политика для него — это своего рода шум. чаще материал Бродского находится глубоко внутри него самого. Его стихи «начинаются с какого-то гула», с такого удовольствия, которое испытывает птица, когда поет ради пения. Брожение в Советском Союзе кажется слишком далеким, слишком вульгарным, чтобы доминировать в песне.Правительство, государство — это просто объекты для шуток, а не для серьезного рассмотрения. Я не могу воспринимать их всерьез». Как поэт, Бродский говорит: «У меня нет принципов. У меня сдают нервы.»

«Вообще у нас в стране любой литературный дискурс за 15 минут вырождается в разговор об этике, морали и прочем. Холокост и его последствия. Ну, я нахожу это ужасно скучным, предсказуемым и неважным, потому что в литературе важны эстетические достижения.

Пессимизм Бродского охватывает не только Москву, но и всю планету:

«Думаю, придет день, когда все будет опубликовано. Потому что я думаю, что в скором времени Советы поймут, что действительно имеет очень мало значения, что опубликовано, а что не опубликовано. Они должны осознать то, что давно осознал Запад: есть гораздо худшие участи для книг, чем не быть опубликованными или сожженными. Дело в том, что книги не читают.

«На Западе есть все возможности для победы цивилизации.Но что делать с возможностями? Это большая проблема. Вид давно одурачился. У человека есть выбор: учиться или не учиться. И неизменно большая часть людей предпочитает не учиться. Это так просто.

«Отчасти это вина учреждений образования. Но отчасти это решение об освобождении от ответственности. Литература — это просто наиболее целенаправленная форма требований к эволюции вида. Она налагает определенную ответственность, моральную, этическую и эстетическая ответственность, а вид просто не хочет подчиняться.

«Литература как бы усложняет вашу повседневную деятельность, ваше повседневное поведение, управление вашими делами в обществе. И она дает представление о том, что вы делаете, а люди не любят рассматривать себя или свою деятельность в точки зрения. Им это не совсем удобно. Никто не хочет признавать ничтожность своей жизни, и это очень часто является чистым результатом чтения стихотворения».

Английский язык Бродского достаточно хорош для сложной беседы и изящной прозы, но свои самые амбициозные и лучшие стихи он пишет на русском языке.Часто переводы мутные. Даже стихи, которые в основном работают на английском языке, заканчиваются жалкими строками, такими как «Поэтому, спи спокойно. Сладких снов. Вяжи этот рукав. / Спи, как спят только те, кто пошел пописать». Чтение некоторых переводов из сборника «Часть речи, — пишет Роберт Хасс, — похоже на блуждание по развалинам благородного здания».

Больно от такой неуклюжести. Язык — это дом, в котором живет Бродский. Стол на его заднем дворе завален старой русской пишущей машинкой, карандашами, ручками, желтыми страницами рукописи.Он пишет длинное любовное стихотворение и хочет избавиться от своих гостей и вернуться к нему.

«Меня действительно мотивирует именно мое чувство русского языка. Оно живет во мне своей жизнью и иногда просто всплывает на поверхность, да?» Написав свои стихи, он гарантирует, что ни один угнетатель, ни один сердечный приступ, даже последний, не сможет победить его в конце концов. «То, что остается от человека, составляет / часть. Часть речи».

Он прощается со своими гостями и затем идет в кондитерскую на углу за несколькими пачками сигарет.

Два стихотворения Иосифа Бродского ‹ Литературный хаб

«Сижу у окна»
для Льва Лосева

Я сказал, что судьба играет без счета,
а кому нужна рыба, если есть икра?
Триумф готики свершится
и заведет — ни колы, ни травы не надо.

Я сижу у окна. Снаружи осина.
Когда я любил, я любил глубоко. Это было не часто.

Я сказал, что лес — это единственная часть дерева.
Кому нужна вся девушка, если у тебя есть ее колено?
Утомленный пылью, поднятой современностью,
Русский глаз остановился бы на эстонском шпиле.

Я сижу у окна. Посуда готова.
Я был счастлив здесь. Но больше не буду.

Я писал: Лампочка со страхом смотрит в пол,
и любви, как акту, не хватает глагола; ноль
o Евклид думал, что точка схода стала
не математикой — это было ничто Времени.

Я сижу у окна.И пока я сижу
моя молодость возвращается. Иногда я улыбался. Или плюнуть.

Я сказал, что лист может уничтожить почку;
то, что плодородно, выпадает в паровой почве — сор;
что на плоском поле, незатененной равнине
природа напрасно проливает семена деревьев.

Я сижу у окна. Руки сжимают мои колени.
Моя тяжелая тень — моя приземистая компания.

Моя песня была фальшивая, мой голос сорвался,
но, по крайней мере, ни один припев не может ее повторить.

Такие разговоры не вознаграждаются,
никого не смущают — ничьи ноги мне на плечи не ложатся.

Сижу у окна в темноте. Как экспресс,
волны за волнообразным занавесом разбиваются.

Верный подданный этих второсортных лет,
Я с гордостью признаю, что мои лучшие идеи
второсортны, и пусть будущее возьмет их
как трофеи моей борьбы с удушьем.

Сижу в темноте. И было бы трудно понять
, что хуже: темнота внутри или темнота снаружи.

(1971)

Перевод Говарда Мосса

*

«Часть речи»

Я родился и вырос в балтийских болотах
у серо-цинковых бурунов, которые всегда шли по
парами.Отсюда все рифмы, отсюда тот бледный, ровный голос
, что колышется между ними, как волосы, еще влажные,
, если колышется вообще. Опираясь на бледный локоть,
спираль выхватывает из них не гул моря
, а хлопанье холста, ставней, рук, чайник
на горелке, кипящий, — наконец, металлический
крик чайки. Что удерживает сердца от фальши в этой плоской области
, так это то, что здесь негде спрятаться и есть много места для видения.
Только звук нуждается в эхе и боится его отсутствия.
Взгляд привык без оглядки.

 

Север гнет металл, стеклу не повредит;
учит горло говорить: «Впусти меня».
Меня поднял холод, что, чтобы согреть мою ладонь,
собрал пальцы вокруг ручки.

Замерзая, я вижу красное солнце, заходящее
за океаны, и души
в поле зрения нет. То ли пятка скользит по льду, то ли сам земной шар
резко выгибается под моей подошвой.

И в моем горле, где скучная сказка
или чай, или смех должны быть нормой,
снег все громче растет и «Прощай!»
темнеет, как Скотт, захваченный полярным штормом.

 

Из ниоткуда с любовью энт марта сэр
милый уважаемый милый но в конце концов
неважно кто на память не восстановит
черты не твой и ничей преданный друг
приветствует тебя с этой пятой последней части земли
отдыхает на китообразные спины мальчиков-пастушков
Я любил тебя больше, чем ангелов и Его Самого

и из-за этого я дальше от тебя, чем я от них обоих
из них сейчас поздно ночью в спящей долине
в маленьком городке до дверных ручек в
снеге корчащемся на несвежих
простынях для всей кожи материи-
глубоко я вою «тыууу» через мою подушкообразную плотину
много морей далеко, которые приближаются
с моими конечностями в темноте, играющими в твоего двойника, как
безумное зеркало.

 

Список некоторых наблюдений. В углу тепло.
Взгляд оставляет отпечаток на всем, на чем он остановился.
Вода — самая общедоступная форма стекла.
Человек страшнее своего скелета.
Зимний вечер в никуда с вином. Черное крыльцо
противостоит жестким атакам ивняка.
Закреплённое на локте, тело громоздится
как обломки ледника, что-то вроде морены.
Через тысячелетие наверняка выставят
ископаемого двустворчатого моллюска, подпирающего эту марлевую ткань,
с отпечатком губ под отпечатком бахромы,
бормочущего «Спокойной ночи» оконной петле.

 

Я узнаю этот ветер, бьющий по вялой траве
, которая подчиняется ему, как они подчинялись татарской массе.
Я узнаю этот лист, распластавшийся в придорожной грязи
, как принца, обезображенного собственной кровью.

Распуская мокрые стрелы, которые
дуют наискосок в щеку деревянной избы в чужой стране,
осень говорит, как гуси летящим зовом,
слезу лицом. И, закатив
очи к потолку, я воспеваю здесь
не песню о походе того рьяного человека
а произношу твое казахское имя, которое до сих пор хранилось
в горле моем как пароль в Орду.

 

Темно-синий рассвет в матовом стекле
Напоминает желтые фонари в заснеженном переулке,
обледенелые дорожки, перекрестки, сугробы по обеим сторонам,
толкающийся гардероб в восточной части Европы.
«Ганнибал. . ». там дроны, изношенный мотор,
брусьев в спортзале вонь с запахом подмышек;
что касается той страшной доски, сквозь которую вы не смогли разглядеть,
она осталась такой же черной. И его обратная сторона тоже.

Серебристый иней превратил звенящий колокол
в хрусталь.Что же касается всей этой параллельно-
-строчной чепухи, то она действительно оказалась правдой и костяком.
Не хочу сейчас вставать. И никогда не делал.

 

Вы забыли ту деревню, затерянную в рядах
болота на территории соснового леса, где в садах никогда не стоят чучела
: урожай не стоит,
и дороги тоже только канавы и хворост.
Старая Настасья умерла, я так понимаю, и Пестерев тоже точно,
а если нет, то сидит пьяный в подвале или
что-то лепит из изголовья нашей кровати:
калитку, скажем, или какой-то сарай.
А зимой дрова рубят, и живут только репой,
и звезда мерцает от всего дыма в морозном небе,

и не невеста в ситце у окна, а серое пыльное ремесло,
плюс пустота, где когда-то мы любили.

 

В маленьком городке, из которого смерть растянулась над классной комнатой
карта булыжники блестят, как чешуя, покрывающая карпа,
на вековом каштане висят плавящиеся свечи,
и чугунный лев жаждет доброй речи.
Сквозь сильно выстиранную, бледную оконную марлю
намотанных гвоздик и кирхен игл сочится;
трамвай тарахтит вдали, как в былые времена,
но на стадионе уже никто не выходит.
Настоящий конец войны — платьице милой блондинки
на хрупкой спинке венского кресла
пока летят жужжащие крылатые серебряные пули,
уносящие жизни на юг, в середине июля.

Мюнхен

 

Что касается звезд, то они горят всегда.
То есть то появляются одни, то другие украшают чернильноподобную
сферу. Отсюда лучше всего смотреть на
сюда: далеко за часы, моргая.
Небо выглядит лучше, когда они выключены.
Хотя с ними покорение космоса происходит быстрее.
При условии, что вам не придется двигаться
с голой веранды и скрипучей качалки.
Как сказал один пилот космического корабля, его лицо
наполовину утонуло в тени, кажется,
нигде нет жизни, и ни на одном из них нельзя остановиться задумчивому взгляду
.

 

У океана, при свечах. Разрозненные фермы,
поля, заросшие щавелем, люцерной и клевером.
Ближе к ночи у тела, как у Шивы, вырастают дополнительные руки,
с тоской тянущиеся к возлюбленному.
Мышь шуршит травой. Сова падает.
Вдруг скрипучие стропила раздвигаются на секунду.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что в эти дни тебе снится только то, что было.
Пахнет свежей рыбой. Профиль кресла
приклеен к стене.Марля слишком мягкая, чтобы набухнуть при малейшем дуновении ветерка. А луч луны, между тем,
подтягивает волну, как сползающее одеяло.

 

Лаокоон дерева, сбросив с плеч тяжесть горы
, окутывает их огромным
облаком. С мыса дует ветер. Голос
звучит высоко, удерживая слова на струне смысла.
Дождь хлещет; его веревки свернулись в комки,
плети, как плечи купальщика, голые спины этих
холмов.Средиземное море шевелится вокруг пней с колоннадами
, как соленый язык за сломанными зубами.
Сердце, хоть и одичавшее, все равно бьется за двоих.
Каждый хороший мальчик заслуживает того, чтобы пальцы
указывали на то, что за пределами сегодняшнего дня всегда есть статичное
завтра, подобное теневому предикату субъекта.

 

Если что и похвалить, так это, скорее всего, как
западный ветер становится восточным ветром, когда
мерзлая ветка качается влево, издавая свой скрипучий протест,
и твой кашель летит через Великие равнины в леса Дакоты.
В полдень, с дробовиком на плече, стреляйте в то, что вполне может быть
кроликом в снежных полях, чтобы снаряд
расширил брешь между загоном, оставляющим эти хромающие
неуклюжие линии, и существом, оставляющим
настоящих следов на белом фоне. Иногда голова совмещает
свое существование с существованием руки не для того, чтобы извлечь больше строк
, а для того, чтобы приложить ухо к
льющейся невнятной речи их общего голоса. Как новый кентавр.

 

Всегда остается возможность — выпустить
себя на улицу, чья коричневая длина
усладит взор дверными проемами, стройным раздвоением
ив, лоскутными лужами, просто прогулкой.
Волосы на моей тыкве треплет ветерок
и улица вдали, сужаясь к V,
как лицо к подбородку; и лающий щенок
вылетает из подворотни, как скомканная бумага.
А ул. Некоторые дома, скажем,
лучше других. Чтобы взять один предмет,
у некоторых окна побогаче. Более того, если вы сойдете с ума,
этого не произойдет, по крайней мере, внутри них.

 

. . . а когда произносится «будущее», из русского языка выбегают полчища мышей
и грызут кусок
созревшей памяти вдвое

дырявый, как настоящий сыр.
После всех этих лет уже неважно, кто
или что стоит в углу, скрытое тяжелыми портьерами,
и в уме звучит не серафимское «до»,
только их шорох. Жизнь, которую никто не осмеливается
оценить, как пасть дареного коня,
скалит зубы в ухмылке при каждой
встрече. То, что остается от человека, составляет
части. К его разговорной части. К части речи.

 

Не то чтобы я теряю хватку: я просто устал от лета.
Вы тянетесь за рубашкой в ​​ящике стола, и день пропал зря.
Если бы только зима была здесь, чтобы снег засыпал
все эти улицы, этих людей; но сначала взорванный зеленый
. Я бы спал в одежде или просто взял одолженную книгу
, а то, что осталось от вялого ритма года,

как собака, бросившая своего слепого хозяина,
переходит дорогу по обычной зебре. Свобода
— это когда ты забываешь написание имени тирана
и слюна у тебя во рту слаще персидского пирога,
и хоть мозг сжат, как бараний рог
, из бледно-голубого глаза ничего не капает.

(1975–76)

Перевод Даниэля Вайсборта и автора

_________________________________________

Выдержки из Избранных стихов, 1968–1996 Иосифа Бродского. Под редакцией Энн Чельберг. Опубликовано Farrar, Straus and Giroux, май 2020 г. Copyright © 2020, Поместье Иосифа Бродского. Авторские права на выбор © 2020, The Joseph Brodsky Article Fourth Trust. Авторские права на введение © 2020 by Ann Kjellberg. Все права защищены

Угодить тени: «Соблазнение музы» Иосифа Бродского на английском языке

Когда писатель прибегает к языку, отличному от родного, он делает это либо по необходимости, как Конрад, либо из-за горящих амбиций, как Набоков, или ради большего отчуждения, как Беккет.Принадлежа к другой лиге, летом 1977 года, в Нью-Йорке, прожив в этой стране пять лет, я купил в маленьком магазине пишущих машинок на Шестой авеню портативную «Леттеру 22» и принялся писать (эссе, переводы , иногда стихотворение) на английском языке по причине, которая имела очень мало общего с вышеизложенным. Моя единственная цель тогда, как и сейчас, состояла в том, чтобы оказаться в непосредственной близости от человека, которого я считал величайшим умом 20-го века. : Wystan Hugh Auden

Я, конечно, прекрасно осознавал тщетность своего предприятия, не столько потому, что я родился в России и в ее языке (от которого я никогда не откажусь — и, надеюсь, наоборот) как из-за ума этого поэта, который, на мой взгляд, не имеет себе равных.Более того, я осознавал тщетность этих усилий, поскольку Оден уже четыре года как умер. Тем не менее, на мой взгляд, писать на английском было лучшим способом приблизиться к нему, работать на его условиях, быть судимым, если не по его кодексу совести, то по тому, что есть в английском языке, который создал этот кодекс совести. возможно.

Эти слова, сама структура этих предложений — все они показывают любому, кто прочитал хоть одну строфу или хоть один абзац Одена, как я терплю неудачу. Для меня, однако, неудача по его стандартам предпочтительнее успеха по другим. Кроме того, я с самого начала знал, что обречен на провал; Была ли эта трезвость моей собственной или заимствована из его сочинений, я уже не могу сказать. Все, на что я надеюсь, когда пишу на его языке, это то, что я не понизлю уровень его мыслительной деятельности, уровень его взгляда. Это все, что можно сделать для лучшего человека: продолжать в том же духе; в этом, я думаю, и состоит вся цивилизация.

Я знал, что по темпераменту и во всем остальном я другой человек и что в лучшем случае меня будут считать его подражателем.Тем не менее, для меня это было бы комплиментом. Также у меня была вторая линия защиты: я всегда мог вернуться к своему письму на русском языке, в котором я был довольно уверен и который даже ему, если бы он знал язык, вероятно, понравился бы. Мое желание писать по-английски не имело ничего общего с чувством уверенности, удовлетворения или комфорта; это было просто желание угодить тени. Конечно, где бы он ни находился к тому времени, языковые барьеры почти не имели значения, но я почему-то подумал, что ему больше понравится, если я буду объясняться с ним по-английски. (Хотя, когда я пытался на зеленой траве в Кирхштеттене 11 лет назад, это не сработало; мой тогдашний английский лучше подходил для чтения и аудирования, чем для разговора. Возможно, так же хорошо.)

Поставить иначе, не в силах вернуть всю сумму отданного, пытаются отплатить хотя бы той же монетой. В конце концов, он сделал это сам, позаимствовав строфу «Дон Жуан» для своего «Письма к лорду Байрону» или гекзаметры для своего «Щита Ахилла». Ухаживание всегда требует некоторой степени самопожертвования и уподобления, тем более, если ухаживаешь за чистым духом.Находясь во плоти, этот человек сделал так много, что вера в бессмертие его души становится как-то неизбежной. То, что он оставил нам, равнозначно Евангелию, которое вызвано и наполнено любовью, которая далеко не конечна, то есть любовью, которая никоим образом не может быть полностью укрыта человеческой плотью и поэтому нуждается в словах. Если бы не было церквей, то можно было бы легко построить одну на этом поэте, и ее главная заповедь звучала бы примерно так: его

Если равной любви быть не может,

Пусть любвеобильнее буду я.

Если у поэта есть какие-то обязательства перед обществом, так это хорошо писать. Будучи в меньшинстве, у него нет другого выбора. Не выполняя этого долга, он погружается в забвение. Общество, с другой стороны, не имеет никаких обязательств перед поэтом. Большинство по определению, общество считает, что у него есть другие варианты, кроме чтения стихов, независимо от того, насколько хорошо они написаны. Его неспособность сделать это приводит к тому, что он опускается до того уровня речи, на котором общество становится легкой добычей демагога или тирана.Это собственный эквивалент забвения общества; тиран, конечно, может попытаться спасти своих подданных, устроив эффектную кровавую баню.

Впервые я прочитал Одена около 20 лет назад в России в довольно вялых и апатичных переводах, которые я нашел в антологии современной английской поэзии с подзаголовком «От Браунинга до наших дней». «Наши дни» — это дни 1937 года, когда том вышел в свет. Излишне говорить, что почти все его переводчики вместе с редактором М. Гутнером вскоре после этого были арестованы, и многие из них погибли.Излишне говорить, что в течение последующих 40 лет никакой другой антологии современной английской поэзии в России не издавался, и указанный том стал чем-то вроде коллекционного экземпляра.

Одна строчка Одена в этой антологии, однако, привлекла мое внимание. Это было, как я узнал позже, из последней строфы его раннего стихотворения «Не перемена места», в котором описывался несколько клаустрофобный пейзаж, где «никто не идет / Дальше железной дороги или концов причалов, / Не пойдет и не пошлет». его сын. . . ». Эта последняя фраза: «Не пойдет и не пошлет своего сына» — поразила меня своей смесью отрицательного расширения и здравого смысла.Воспитанный по существу на подчеркнутой и самоутверждающей диете русских стихов, я быстро уловил этот рецепт, главной составляющей которого было самоограничение. Тем не менее, поэтические строки имеют свойство уходить от контекста в общечеловеческое значение, и угрожающий оттенок абсурда, заключенный в «Не пойдет и не пошлет своего сына», начинал вибрировать в глубине моего сознания всякий раз, когда я собирался сделать что-то на бумаге.

Это, я полагаю, то, что они называют влиянием, за исключением того, что чувство абсурда никогда не является изобретением поэта, а является отражением действительности; изобретения редко узнаваемы.Поэту здесь можно благодарить не само чувство, а его трактовку: тихую, невнятную, без всякой педали, почти en passant . Эта трактовка была для меня особенно значима именно потому, что я наткнулся на эту линию в начале 1960-х, когда театр абсурда был в самом разгаре. На этом фоне отношение Одена к этому вопросу выделялось не только тем, что он опередил многих людей, но и из-за совершенно другого этического посыла. То, как он вел разговор, было красноречиво, по крайней мере для меня: что-то вроде «Не плачь, волк», хотя волк уже у двери.(Хотя, я бы добавил, он в точности похож на тебя. Особенно из-за этого, не кричи волком.) это все равно, что обзывать нормальных людей, так случилось, что следующая возможность поближе познакомиться с Оденом мне представилась, когда я отбывал свой срок на севере, в маленькой деревушке, затерянной среди болот и лесов, у полярного круга. На этот раз антология, которая у меня была, была на английском языке, которую мне прислал друг из Москвы.В нем было довольно много Йейтса, которого я тогда нашел чересчур красноречивым и неряшливым с размерами, и Элиота, который в те дни безраздельно властвовал в Восточной Европе. Я собирался прочитать Элиота.

Но по чистой случайности книга открылась на «Памяти У. Б. Йейтса» Одена. Я был тогда молод и поэтому особенно увлекался элегиями как жанром, потому что рядом не было никого, для кого можно было бы писать. Так что я читал их, может быть, более жадно, чем что-либо еще, и мне часто казалось, что наиболее интересной чертой этого жанра были невольные попытки авторов изобразить себя, которыми усеяно или испачкано почти каждое стихотворение «in memoriam».Как ни понятна эта тенденция, она часто превращает такое стихотворение в размышления автора на тему смерти, из которых мы узнаем о нем больше, чем об усопшем. В стихотворении Одена ничего этого не было. . . .

Отрывок из эссе «Угодить тени» из романа «Меньше одного» Иосифа Бродского, лауреата Нобелевской премии по литературе 1987 года. 1983. Перепечатано с разрешения Farrar, Straus & Giroux.

Рисунок Дэвида Левина. Перепечатано с разрешения New York Review of Books.1965, ЗАО «Нырев»

Михаил Барышников и Иосиф Бродский, в «Песне о русских изгнанниках»

Может показаться странным, что поэт Иосиф Бродский, человек, у которого было мало времени на балет, — «искусство лучших дней», он называл это в стихотворении 1975 года — должен был причислить к своим ближайшим друзьям русского танцовщика Михаила Барышникова. (Стихотворение, собственно, и было ему посвящено.) Бродский был на восемь лет старше господина Барышникова, и в танце своего друга он видел нечто большее, чем балет, нечто, как он сказал русскому музыковеду Соломону Волкову, более близкое к метафизике.

Г-н Барышников помнит, как впервые прочитал стихи Бродского в 16 лет, когда только приехал в Ленинград из Риги, Латвия, учиться балету. «Магнетизм был там», — сказал г-н Барышников недавно в комнате в Центре искусств Барышникова, увешанной репродукциями Санкт-Петербурга; его поэзия «уважала человеческий мозг, сердце и достоинство». Это было через год после суда над Бродским, в 1964 году, за «социальный тунеядство», кафкианское упражнение. Стенограмма суда распространялась тайно, и хладнокровие Бродского на трибуне превратило его в символ сопротивления и творческой свободы.(Он был заключен в тюрьму и провел полтора года в ссылке). они сразу сблизились. За свою 22-летнюю дружбу — Бродский умер в возрасте 55 лет в 1996 году — они часто разговаривали, открыли ресторан, выпивали и гуляли по Гудзону.

В прошлом году г-н Барышников, который все чаще заходит в театр, вместе с латвийским режиссером Алвисом Херманисом, директором Нового Рижского театра, поставил моноспектакль «Бродский/Барышников», который открылся в Риге в Октябрь и приходит в Центр искусств имени Барышникова со среды, 9 марта.

На самом деле это не пьеса и не поэтический вечер, а нечто среднее. Г-н Херманис собрал воедино стихи со всей карьеры Бродского. По скайпу из Милана он объяснил свою концепцию: «Я сказал Мише, ты должен представить, что ты не один на сцене. Есть два человека, и между ними что-то происходит, какая-то тайна».

Господин Барышников недавно говорил о Бродском и о сериале. Вот отредактированные выдержки из этого разговора.

Алвис Херманис сказал, что вечер похож на сеанс с Бродским.

Немного не то. Я почти никогда не общаюсь напрямую с аудиторией. Это похоже на то, как кто-то читает стихи для собственного удовольствия, как люди поют в душе. Я пытаюсь вспомнить его голос, его манеры. Иногда я подражаю ему. И вдруг запись начинается с собственного голоса Джозефа. Его присутствие — вот о чем эти стихи.

Как будто он говорил из могилы. Он боялся смерти.

Да, он боялся смерти так же, как я боюсь смерти.Я думаю об этом каждый день. Он умер очень молодым и рано начал говорить об этих вещах. Он знал, что его сердце было слабым. Но он курил и ел, что хотел; он был очень чувственным человеком. Он не мог работать без сигареты.

В нескольких местах вы исполняете сказочные танцы в сопровождении записанного звука вашего голоса или голоса Бродского.

Я не очень танцую в шоу, но немного двигаюсь. Мы с Херманисом решили, что не должно быть никакой хореографии как таковой, а должна быть реакция, эмоции, вроде языка тела или электричества, проходящего через тело.Есть отсылки к буто и к фламенко. В стихотворении о цветах я предложил использовать элемент оннагата [женского олицетворения] из Кабуки. Ведь что может быть ближе к прекрасному цветку, чем это?

Движение происходит в стеклянной конструкции за кулисами, элегантной, но заброшенной.

У Алвиса была идея, что вся магия происходит внутри этого места. Внутри начинаешь двигаться не по-пешеходному. И все же это не совсем хореография.

Говорят, что поэзия Бродского непереводима отчасти из-за его изощренного использования размера и рифмы.

Джозеф бы поспорил с этим. Он переводил сам с Ричардом Уилбуром и другими. Но он также утверждал бы, что лучшее удовольствие — это остаться вечером наедине с книгой в руках. Его идея заключалась в том, что только поэты должны читать стихи вслух. Смертные должны читать их тихо про себя.

Что бы он подумал о шоу?

Не знаю, не знаю, не знаю. Он вообще очень скептически относился к театру. Он чувствовал, что в театре не хватает правды.Он сам написал две пьесы, но всегда четко понимал, что эти произведения предназначены для читателя, а не для постановки в театре. Он всегда считал, что читать пьесу, лежа на диване, гораздо более глубокое переживание.

Вы разговаривали с ним каждый день?

Почти каждый день, даже когда я был в путешествии. Мы говорили о мирских вещах. Он любил гулять. От Мортон-стрит, где он жил, вверх по Гудзону или Ист-Ривер, Бруклинскому мосту, Ист-Виллидж.Он был очарован светом и близостью к воде.

Чего тебе в нем больше всего не хватает?

Какая-то внутренняя безопасность дружбы. Первые годы после его ухода я чувствовал себя, несмотря на то, что у меня есть несколько очень близких друзей, со многими из которых он меня познакомил, очень одиноким, практически одиноким, хотя у меня были дети, жена и семья. С ним я всегда чувствовала себя в безопасности, если хотела поговорить о чем-то личном.

Для Кэтрин Харрисон лучший писательский совет — перестать думать

Наизусть — это серия, в которой авторы делятся и обсуждают свои самые любимые отрывки из литературы.См. работы Карла Ове Кнаусгаарда, Джонатана Франзена, Эми Тан, Халеда Хоссейни и других

Даг Маклин

Кэтрин Харрисон, автор книги «Настоящие преступления: семейный альбом », дает несколько простых советов своим ученикам, изучающим писательское мастерство: P аренда перестаньте думать . В нашей беседе для этой серии она обсуждала любимое стихотворение Иосифа Бродского, в котором у мужчины есть красивая, восстанавливающая фантазия о человеке, которого он когда-то любил, — мечта, которая возможна только при выключенном свете.Для Харрисона стихотворение является метафорой того, как работает письмо; хорошие вещи, говорит она, случаются в темноте.

Настоящие преступления — это сборник эссе, и подзаголовок уместен: книга изображает серию кровных уз — исследование людей, для которых Харрисон была дочерью, матерью, женой, защитником, жертвой. Но это еще и автопортрет. Короткие работы наполнены вопросами о том, как личность меняется с течением времени, как мы умираем и заменяемся, и как маска, с которой мы сталкиваемся в зеркале, предстает перед нами и другими.

Харрисон является автором бестселлеров, включая Зависть, Чары , Жена тюленя и Гуще, чем вода, , а также мемуары Материнский узел и Дорога в Сантьяго 9008. Возможно, ее самая известная книга, « Поцелуй » 1997 года, была душераздирающим, смелым и искусным мемуаром о том, как ее отец принудил ее к кровосмесительной связи. В то время несколько видных критиков-мужчин усомнились в искренности книги; в The New Republic Джеймс Уолкотт вслух задавался вопросом, не слишком ли неприлично раскрывать некоторые секреты.Можно надеяться, что стало более приемлемым, если не проще, для жертв сексуального насилия публично делиться своими историями. Если так, то отчасти благодаря усилиям таких писателей, как Харрисон.

Кэтрин Харрисон говорила со мной по телефону из своего дома в Бруклине.


Кэтрин Харрисон: Не знаю, когда я впервые столкнулась со стихотворением Иосифа Бродского «О любви», но знаю, что пробудило во мне интерес к нему. Я был в Бостоне, просматривал коллекцию Ротко в Гарварде, и мне в голову пришла строчка из стихотворения — как будто ее вызвали Ротко.

Это стихотворение о человеке, которому приснился его мертвый партнер. Во сне восстанавливаются возможности, которые были разрушены ее потерей: представление о том, что они занимаются любовью, имеют детей и находятся в обществе друг друга. Он заканчивается тем, что подчеркивает обязательство, выходящее за пределы земной жизни — в сферу, которая не сознательна, не присутствует здесь, не материальна, не церебральна. Вы можете назвать это царством мистического или невыразимого. Как бы вы ни называли это, это сфера, в которую я верю.

На протяжении всего стихотворения Бродский противопоставляет свет и тьму. С выключенным светом воспоминания о женщине из сна поглощают рассказчика настолько, что она кажется реальной. Но когда он включает свет, она исчезает:

И с включенной лампочкой
Я знал, что оставляю тебя одну
там, в темноте, во сне, где ты спокойно
ждал, пока я вернусь. ..

Многие человеческие дела происходят в этом царстве тьмы.На бессознательных планах, через сны — даже, на каком-то уровне, в способности людей общаться без слов. Под тьмой я не подразумеваю черный цвет, как отсутствие света. Я имею в виду темный : аспект жизни, недоступный нашим сознательным процессам анализа.

Суть поэмы в этой строке:

Ибо тьма восстанавливает то, что не может исправить свет.

Я думаю, Бродский имеет в виду, что свет может «чинить» вещи в материальном мире, но есть ограничения такого рода фиксации.Медицина, например, может лечить светом. Но если дух нездоров, жизни нет. И нет иного способа восстановить утраченное, кроме как с помощью снов и воображения.

Я не думаю, что говорю что-то грустное, когда говорю это. Огромное искупление заключается в том, что существует мир темный или непрозрачный для сознательной жизни. Царство тьмы, исцеляющее и восстанавливающее, позволяющее связывать память, дает настоящему своего рода утешение, почти святое.Линия о святых и созидательных свойствах, которые существуют внутри нас. Итак, я думаю, что эта линия о Боге. Царство, в котором обитает Бог.

То же можно сказать и о Ротко.

Линия также определяет письмо, по крайней мере, то, как я это воспринимаю. Для меня написание — это процесс, требующий интеллектуальных усилий, но в то же время подсознательный. Моя работа направляется потребностями моего бессознательного. И с помощью этого темного, непрозрачного процесса я могу восстановить то, что иначе было бы потеряно.В романе я могу восстановить утраченные голоса — обычно женские — и вернуть слова тем, кто замолчал. Или в воспоминаниях — Поцелуй вернул мне голос, нарушил навязанное мне молчание.

Царство тьмы, которое исцеляет и восстанавливает, и позволяет связывать память, дает настоящему своего рода утешение, которое почти свято.

Я должен написать. Это не вариант. Когда я пишу, я буквально строю себе место, в котором буду жить. Как только я прочно укоренился в повествовании, я просыпаюсь утром, и это первое, о чем я думаю.Не в аналитическом ключе, как в «О, я еще не дошел до критической точки, а это уже страница 200 — я лучше поработаю над этим». Это очень похоже на бег к тому месту, где я больше всего хочу быть.

Когда я не могу пойти в это место, я чувствую тревогу и несчастье. Я люблю писать, и мне плохо без этого, и со временем люди вокруг меня тоже несчастны.

Забавно, я учу письму, а до того, как начал учить, никогда бы не догадался, что чаще всего говорю: «Пожалуйста, перестаньте думать.Но люди действительно лучше пишут, не думая, под чем я подразумеваю без самосознания.

Я не считаю, что пишу, а значит, у меня очень мало контроля над этим. Дело не в том, что я решаю, что писать и что выполнять. Скорее я иду к чему-то наощупь, даже не зная, что это такое, пока не приду. С годами я стал лучше принимать это.

Конечно, интеллект хочет вмешаться — и в более поздних версиях должен. Но на ранних стадиях книги я борюсь с потенциальной неловкостью, буквально заглушая критические голоса в своей голове.Голоса, которые говорят вам: «О, это не те слова, которые вам нужны», или «тебе не следует сейчас работать над этой частью», или «почему бы не использовать настоящее время?» — и так далее. Любой, кто когда-либо что-либо писал, знаком с этим припевом.

Когда я пишу, я становлюсь версией себя, не фильтруемой обломками и беспорядком опыта.

Когда вы пишете первый черновик, вас могут парализовать эти мысли. Поэтому я буквально говорю голосам замолчать. Я хвалю их за проницательность и говорю им, как они мне нужны, что они мне потом понадобятся.Но я не могу их слушать прямо сейчас, потому что они меня смущают.

И я не сижу в ожидании идеального, прекрасного предложения, потому что знаю, что буду сидеть там вечно. Итак, как я говорю студентам, начните с того, что споткнетесь, почему бы и вам? Затем встать и снова упасть. Просто пока вы идете .

Когда я пишу так, как хочу, так, как люблю, то есть не думая о том, что пишу, происходит странная вещь: я одновременно чувствую себя максимально возможным, и в то же время тотально избавился от себя.Я становлюсь, я полагаю, версией себя, которая не фильтруется через мусор и беспорядок опыта. Мы не можем контролировать многое из того, что происходит с нами в жизни. Даже наши собственные действия разворачиваются во времени так, как мы не можем себе представить. Но внутри есть кто-то, кого все это не трогает. Этот человек может на самом деле не существовать при свете, но она там, ждет во тьме.

Как только книга выходит из моих рук, у меня нет иллюзий, что я могу контролировать ее будущее в мире.Это как дать читателю радио: он крутит ручку, оно играет, и он думает: «О, здорово!» Или не играет, а потом выкидывают. Дарить книгу критикам — это другое дело, и даже хуже — это больше похоже на то, как вы смотрите, как разбирают ваше радио, и даже не слышите, как оно играет.

Я хочу, чтобы искусство прорвало завесу между тьмой и светом, потому что искусство материально, хотя то, что оно выражает, невыразимо.

Не очень люблю публикации. Не поймите меня неправильно, я благодарен за то, что зарабатываю на жизнь тем, что люблю.Но хотя я люблю писать, мне не очень нравится, что является писателем. Я не особо понимаю, кто такая писательница Кэтрин Харрисон. На самом деле она имеет мало общего со мной.

Иногда мне приходится бежать и притворяться этим человеком на некоторое время, что требует много энергии. Я очень интроверт. Но я также желающий и готовый к сотрудничеству человек с точки зрения служения тому, что мне небезразлично, то есть писательству. Так что, если это означает, что я появляюсь и даю чтения и интервью, даже если мне требуется много энергии только для того, чтобы заставить себя появиться на публике, я буду счастлив сделать это. Я представлю себя миру как писатель, если это поможет мне продолжать писать.

Я всегда думаю об этой прекрасной цитате Кафки: «Книга должна быть топором для замерзшего моря внутри нас». Я хочу, чтобы искусство было этим топором. Я хочу, чтобы искусство прорвало завесу между тьмой и светом. Искусство должно существовать таким образом, потому что оно материально, хотя то, что оно выражает, невыразимо. Книга может быть вдохновлена ​​тьмой, но это материальная, конкретная вещь, состоящая из слов — реальных вещей, которые, вместе взятые, значат для меня примерно то же, что и для вас.Вот что я делаю, что делает художник, что значит заниматься любым творческим актом: балансировать там, на этой грани между тьмой и светом.

Конец прекрасной эпохи

Иосиф Бродский родился в 1940 году в Ленинграде, который он называл «самым красивым городом на земле». С огромной серой рекой, нависшей над своим далеким дном, как огромное серое небо над рекой. Вдоль этой реки стояли великолепные дворцы с такими прекрасно проработанными фасадами, что если маленький мальчик стоял на правом берегу, то левый берег казался отпечатком гигантского моллюска по имени цивилизация. Который перестал существовать». ( Меньше чем один, ФСГ, 1986, стр. 32) Это прекрасное описание места, где я вырос, города, выросшего из болот на северо-западной оконечности нашей безумной советской родины, в котором я жил. имеет честь разделить с литературной легендой.

Когда я учился в третьем классе, я не знал, что Бродский находится всего в нескольких кварталах от меня, в сумасшедшем доме, стоявшем на канале Пряжка, где я гулял с собакой. «Сумасшедший дом», — назвала его мать, указывая на раскинувшееся серое здание с непропорционально маленькими окнами по другую сторону рва с коричневой водой, скользкой с радужными пятнами бензина.Я был тогда слишком молод, чтобы иметь доступ к материалам суда над ним, расшифрованным Фридой Вигдоровой и контрабандой на Запад, в которых Бродский был осужден как тунеядец и приговорен к пяти годам каторжных работ. В небольшой деревне в Архангельской области он рубил дрова и пахал поля, читал английскую и американскую поэзию и писал стихи по ночам. Это был, как он позже сказал, один из самых счастливых периодов в его жизни.

Иосиф Бродский в 1988 году. Смущенный международным скандалом, который вызвало его дело, советское правительство освободило его через полтора года.Когда я сдавал выпускные экзамены в гимназии в 1972 году, я не знал, что Бродского в пятницу вечером вызвали в ленинградский визовый отдел, приказали заполнить заявление на выездную визу и посадили на самолет в Вену через два часа. недель спустя, вопреки его просьбе остаться до сентября. В таком случае мы не можем быть слишком строги к КГБ: по крайней мере, самолет летел на запад.

Я знал, что в отсутствие копировальных машин в Советском Союзе моя портативная ручная пишущая машинка с золотым словом «Эрика» над клавиатурой была самым ценным, что у меня было.Через четыре листа копирки я печатал запретную поэзию — поэзию Бродского — изо всех сил ударяя по клавишам Эрики, чтобы слова стихов во всех пяти экземплярах были разборчивы, чтобы вбить себе в мозг их необыкновенную красоту, столь не похожую на поэзия социалистического реализма доступна в книжных магазинах. В этих стихах не было ничего о колхозниках, хвастающихся рекордными урожаями пшеницы, или о героических сталеварах, рискующих жизнью у печей, чтобы сократить путь к нашему светлому коммунистическому будущему.Не было ни пионеров, ни космонавтов, ни праздничной толпы, праздновавшей наши достижения в ракетостроении и нефтедобыче. Линии, которые мои пальцы вбивали в пять листов бумаги, задавали запрещенные вопросы и не давали четких ответов, предлагаемых нашими учебниками. Их рифмы уплыли из-под моих пальцев, наполняясь бесстрашными метафорами и звуками, такими же грубыми и интенсивными, как сама жизнь.

В стихах Бродского – в отсутствие нашего вездесущего реализма – были любовь и отчаяние, было время и пространство, было безысходность и горе.Были смелые, неожиданные рифмы, которые мы с друзьями запомнили.

…и когда произносится «будущее», полчища мышей

вырваться из русского языка и отгрызть кусок

созревшей памяти, что вдвое больше

дырявый, как настоящий сыр.

После всех этих лет уже неважно, кто

или то, что стоит в углу, скрытое тяжелыми портьерами,

и твой разум звучит не ангельским «до»,

только их шелест.Жизнь, на которую никто не смеет

оценить, как рот дареного коня,

скалит зубы в ухмылке при каждом

встреча. То, что остается от человека, составляет

.

на часть. К его разговорной части. К части речи.

(Иосиф Бродский, Сборник стихов на английском языке, ФСГ, 2000, стр. 114)

На мой русский слух стихи Бродского звучат мощнее, безупречнее в оригинале. В беседах с Соломоном Волковым поэт говорил о внутренней трудности перевода русских стихов на английский язык, о проблеме, связанной с разной грамматикой и структурой двух языков.

Язык для Бродского был больше, чем инструмент поэта. Он поднял просодию до метафизического статуса, утверждая, что это язык, который говорит через поэта, а не наоборот. «Тот, кто пишет стихотворение, пишет его, потому что язык подсказывает или просто диктует следующую строку». (Нобелевская лекция, в о горе и разуме , FSG, 1995, стр. 57). «Язык старше государства, — утверждает Бродский, — и… просодия всегда переживает историю». ( Меньше одного , FSG, 1986, с.52). Поэтому общество, беспристрастное к культуре, в частности к поэзии, утверждает Бродский в беседах с С. Волковым, всегда будет расплачиваться гражданскими свободами.

Я не читал ни эссе Бродского, ни его более поздние стихи, пока не переехал в США в 1980 году. Он написал блестящие портреты Марины Цветаевой, Осипа Мандельштама и Анны Ахматовой, поэтов предшествовавшего ему поколения, которых он считал литературными гигантами. (и с одной из которых, Ахматовой, он был другом.) Он писал о Томасе Харди, Роберте Фросте и У.Х. Оден (у которого он остановился по приезде в Вену из Советского Союза). Он писал о том, как вырос в Ленинграде, и о своих родителях, которые неоднократно обращались к советским властям с просьбой навестить его на Западе, но так и не получили разрешения. Он никогда не писал в прозе о своем суде, своих арестах с последующими тремя сроками заключения, своем заключении и принудительном психиатрическом лечении в сумасшедшем доме или ссылке на север. Бродский был известен тем, что отказывался показывать свои шрамы. «Любой ценой старайтесь не присвоить себе статус жертвы», — советует он выпускникам Мичиганского университета в своей вступительной речи (1988 г.).

Он был удостоен Нобелевской премии по литературе в 1987 году и был поэтом-лауреатом США с 1991 по 1992 год. Четыре года спустя мы его потеряли. Когда известие о его смерти достигло России, мой бывший профессор, который преподавал ему английский язык в Ленинграде, рухнула на стул в своем Институте иностранных языков и безудержно заплакала. Мы все плакали по обе стороны Атлантики.

В своем эссе об Иосифе Бродском Дж. М. Кутзи ( Stranger Shores , Penguin Books, 2001, с.136) утверждает, что величайшим достижением Бродского было «…возвращение к русской букве качества, задавленного во имя оптимизма советской культурной индустрией: трагического восприятия жизни». Наверное, поэтому я ударил по клавишам своей пишущей машинки «Эрика», вытащил копирку и сложил листы стопками: поделиться трагическим восприятием жизни Бродским с друзьями и единомышленниками, передать его властную меланхолию через сложные и тихие туннели самиздата для тех, кто ждал, чтобы прочитать его. Бродский также «оплодотворял русскую поэзию, импортируя новые формы из Англии и Америки». При всем этом, пишет Кутзее, «он заслуживает того, чтобы стоять рядом с Пушкиным».

В Петербурге, который поэт знал как Ленинград, в центре города стоит памятник Пушкину, но нет полноценного памятника Бродскому. Его бюст был установлен во дворе моего филологического факультета СПбГУ в 2005 году. Имя Бродского и несколько строк его стихов высечены на гранитной плите, установленной в 2011 году в другом дворе бывшей окраины Петербурга. город, место действия гравированного стихотворения.Также есть табличка с его именем и профилем на многоквартирном доме, где он проживал с родителями в коммуналке. Его настоящим памятником является его поэзия, его авторитетный голос, утверждающий, что ни у кого из нас нет шансов на спасение, его трагическое восприятие жизни.

.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.