Рассказы о любви русских классиков: Небольшие, но трогательные произведения о любви — 43 книги

Содержание

Рассказы русских классиков не уберут из школьной программы | Статьи

Предложение протоиерея Артемия Владимирова исключить из школьной программы некоторые произведения Чехова, Бунина и Куприна в очередной раз всколыхнуло в обществе споры о преподавании литературы в школе.

По мнению члена патриаршей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства, яркие художественные образы, воссозданные в этих рассказах («О любви», «Куст сирени» и «Кавказ») — «мина замедленного действия для наших детей».

Впрочем, это не первое предложение изъять то или иное произведение из школьной программы. Но мотив практически всегда один — оградить детей от тлетворного влияния «недетской» литературы.

«Известия» обратились к экспертам, чтобы выяснить, действительно ли литературное произведение или лирический герой в состоянии повлиять на формирование ребенка и стоит ли вообще что-то менять в школьной программе.

Что касается рассказов Чехова, Бунина и Куприна, то никаких опасений нет — в РПЦ «Известиям» сообщили, что мнение отца Артемия Владимирова не является официальной позицией Русской православной церкви.

— Отец Артемий выступает со своей частной позицией, равно как сейчас любой мирянин может выступить со своей. Официальная позиция Церкви по вопросу тех или иных произведений не высказывалась. Мы исходим из того, что подобные списки должны формироваться с участием педагогов, профессионалов и, возможно, представителей Церкви, — говорит исполняющий обязанности заместителя председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ Вахтанг Кипшидзе. — Данная частная инициатива не имеет никакого отношения к возглавляемому святейшим патриархом Кириллом Обществу русской словесности, так как отец Артемий входит в состав рабочей комиссии по вопросам семьи, защиты материнства и детства.

По словам Вахтанга Кипшидзе, общая позиция Русской православной церкви состоит в том, что русская классика является важной частью воспитания подрастающего поколения. Патриарх неоднократно высказывался за увеличение использования классики в программах воспитания и образования молодежи. По мнению Церкви, опираться на классику при воспитании молодежи просто необходимо. Поэтому любые сокращения списков являются недопустимыми.

Что касается профессионалов — филологов, преподавателей литературы, писателей, то у них единодушное мнение: творчество классиков никак не может нанести вред школьникам.

— Произведения о любви совершенно необходимы в школьной программе. Конечно, надо соразмерять с возрастом. Но что касается учеников старших классов, то любовная тема их как раз интересует, — говорит заведующий кафедрой мировой литературы и культуры факультета международной журналистики МГИМО Юрий Вяземский. — И мне кажется, что наши классики в этих вопросах — наставники намного более нежные, чем улица и окружение наших детей. Я как писатель по основному своему призванию часто себе напоминаю, что искусство происходит от слово искус, искушение, и не надо лишать наших детей возможности того, чтобы их искушали великие писатели. Потому что иначе искушать будут люди невеликие, пошлые и грубые.

Более того, эксперты считают, что любое «покушение» на классику опасно. Современные дети и так стали меньше читать, и даже небольшое сокращение программы довольно опасно.

— Думаю, никто рассказ «О любви» из школьной программы не уберет, — считает заслуженный учитель России, преподаватель магистратуры учителей словесности при ВШЭ Евгения Абелюк. — Но инцидент с предложением убрать рассказы классиков неприятен и создает ненужное напряжение в обществе. Изменение сложившегося литературного канона школьной программы — серьезная тема. Дети и так перестают читать классику, не стоит еще больше увеличивать разрыв между литературой и молодежью.

Преподаватель русского языка и литературы Елена Калайтан также убеждена, что школьную программу по литературе трогать не стоит.

— Часто задают вопрос — а все ли школьники в состоянии понять, оценить то или иное произведение в силу возраста. Да, для школьников «Война и мир» может быть непосильной. Но она и для студентов может оказаться такой. В каком-то смысле она непосильна для всех. Но пусть школьник хотят бы знает, что есть «Война и мир», есть Лев Николаевич Толстой. Это лучше, чем не знать ничего. Если мы будем ориентироваться на «посильность» литературных произведений, то получим поколение, которое не знает совсем ничего. Вообще любой разговор о «лишнем» в школьной программе напоминает любимый вопрос старших школьников: «А зачем мне это нужно?», — говорит Калайтан.

Елена Калайтан считает, что если так рассуждать, то можно прожить и без «Слова о полку Игореве», и без «Мастера и Маргариты», и без еще сотен произведений.

— Строго говоря, человек не может жить без воды, еды и кислорода. А так можно, конечно, дожить до ста лет и не прочитать ни одной книги. Что касается нравственности литературных героев, которая смутила протоиерея Артемия Владимирова, то он, наверное, плохо знаком со школьной программой. Разве Евгений Онегин — это образец нравственности? Или Печорин? В литературе много примеров. А уж если брать русские романсы, то половина из них посвящена незаконной любви, — уверена она.

Писатель, историк, культуролог, профессор Института журналистики и литературного творчества Константин Ковалев-Случевский также предостерегает от излишнего морализаторства.

— В Российской империи была цензура, и если она пропускала подобные произведения, значит не считалось, что в них есть что-либо фривольное. Чехов — один из ярких писателей, который в свое время поднял очень тонкие вопросы взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Невзирая на сословие, на разночинское происхождение, он был тонкий знаток очень сложных переживаний людей. За это его любили или не любили. Но были и гораздо более откровенные писатели, например Арцыбашев, который писал любовные романы, будоражащие светское общество, и даже его не запрещали. Что тут можно сказать? Так мы дойдем до того, что закроем воспетый Аркадием Райкиным греческий зал в Музее Цветаева, потому что там стоят обнаженные статуи, — сказал он.

Лучшие повести и рассказы о любви в одном томе. Отличный сборник!


В книге собраны повести и рассказы о любви великих мастеров русской прозы: А. Пушкина, И. Тургенева, А. Чехова, А. Куприна, И. Бунина. Что такое любовь? Одна из самых высоких ценностей, сила, создающая личность, собирающая лучшие качества человека в единое целое, награда, независимо от страданий, которые сопровождают это чувство? Или роковая сила, недостижимая вершина, к которой стремится любой человек, стараясь обрести единство с другой личностью, неизменно оборачивающееся утратой, трагедией, разрушающей гармонию мира? Разные истории и разные взгляды помогут читателю ответить на этот непростой вопрос…


Александр Пушкин — Метель (1830)


«Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была влюблена.»



Александр Пушкин — Барышня-крестьянка (1830)


«Те из моих читателей, которые не живали в деревнях, не могут себе вообразить, что за прелесть эти уездные барышни! Воспитанные на чистом воздухе, в тени своих садовых яблонь, они знание света и жизни почерпают из книжек.
Уединение, свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для барышни звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближний город полагается эпохою в жизни, и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание. Конечно всякому вольно смеяться над некоторыми их странностями; но шутки поверхностного наблюдателя не могут уничтожить их существенных достоинств, из коих главное, особенность характера, самобытность (individualiteé), без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия. В столицах женщины получают, может быть, лучшее образование; но навык света скоро сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы.»

«Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию»



Иван Тургенев — Ася (1858)


«Есть на свете такие счастливые лица: глядеть на них всякому любо, точно они греют вас или гладят. »

«Увидев знакомый виноградник и белый домик на верху горы, я почувствовал какую-то сладость – именно сладость на сердце: точно мне втихомолку меду туда налили.»

«Дни уходят, жизнь уйдет, а что мы сделали?»

«– Если б мы с вами были птицы, – как бы мы взвились, как бы полетели… Так бы и утонули в этой синеве… Но мы не птицы.
– А крылья могут у нас вырасти, – возразил я.
– Как так?
– Поживите – узнаете. Есть чувства, которые поднимают нас от земли. Не беспокойтесь, у вас будут крылья.
– А у вас были?

– Как вам сказать… Кажется, до сих пор я еще не летал.»

«Я облокотился на край лодки… Шепот ветра в моих ушах, тихое журчанье воды за кормою меня раздражали, и свежее дыханье волны не охлаждало меня; соловей запел на берегу и заразил меня сладким ядом своих звуков. Слезы закипали у меня на глазах, но то не были слезы беспредметного восторга. Что я чувствовал, было не то смутное, еще недавно испытанное ощущение всеобъемлющих желаний, когда душа ширится, звучит, когда ей кажется, что она все понимает и все любит… Нет! во мне зажглась жажда счастия. Я еще не смел назвать его по имени, – но счастья, счастья до пресыщения – вот чего хотел я, вот о чем томился… А лодка все неслась, и старик перевозчик сидел и дремал, наклонясь над веслами.»

«Бодро шел я по знакомой дороге, беспрестанно посматривая на издали белевший домик; я не только о будущем – я о завтрашнем дне не думал; мне было очень хорошо.»

«Она медленно подняла на меня свои глаза… О, взгляд женщины, которая полюбила, – кто тебя опишет? Они молили, эти глаза, они доверялись, вопрошали, отдавались… Я не мог противиться их обаянию. Тонкий огонь пробежал по мне жгучими иглами; я нагнулся и приник к ее руке…
Послышался трепетный звук, похожий на прерывистый вздох, и я почувствовал на моих волосах прикосновение слабой, как лист дрожавшей руки. Я поднял голову и увидал ее лицо. Как оно вдруг преобразилось! Выражение страха исчезло с него, взор ушел куда-то далеко и увлекал меня за собою, губы слегка раскрылись, лоб побледнел, как мрамор, и кудри отодвинулись назад, как будто ветер их откинул. Я забыл все, я потянул ее к себе – покорно повиновалась ее рука, все ее тело повлеклось вслед за рукою, шаль покатилась с плеч, и голова ее тихо легла на мою грудь, легла под мои загоревшиеся губы…
– Ваша… – прошептала она едва слышно.»

«Завтра я буду счастлив! У счастья нет завтрашнего дня; у него нет и вчерашнего; оно не помнит прошедшего, не думает о будущем; у него есть настоящее – и то не день, а мгновенье.»

«Не ноги меня несли, не лодка меня везла: меня поднимали какие-то широкие, сильные крылья. Я прошел мимо куста, где пел соловей, я остановился и долго слушал: мне казалось, он пел мою любовь и мое счастье.»

«Нет! ни одни глаза не заменили мне тех, когда-то с любовию устремленных на меня глаз, ни на чье сердце, припавшее к моей груди, не отвечало мое сердце таким радостным и сладким замиранием!»

Иван Тургенев — Первая любовь (1860)


«Первая любовь» — повесть Ивана Сергеевича Тургенева, рассказывающая о чувствах и связанных с ними душевными переживаниями юного героя, полудетская влюблённость которого пришла в неразрешимое столкновение с драматизмом и жертвенностью взрослой любви.
 Писалась Иваном Тургеневым в январе-марте 1860 года в Санкт-Петербурге. Написана на основе личного эмоционального опыта и событий в семье писателя. Как сам выразился о повести Тургенев: «Описано действительное происшествие без малейшей прикраски,…я изобразил своего отца. Меня многие за это осуждали, а в особенности осуждали за то, что я этого никогда не скрывал. Но я полагаю, что дурного в этом ничего нет. Скрывать мне нечего».

«Я гулял – то в саду нашей дачи, то по Нескучному, то за заставой; брал с собою какую-нибудь книгу – курс Кайданова, например, – но редко ее развертывал, а больше вслух читал стихи, которых знал очень много на память; кровь бродила во мне, и сердце ныло – так сладко и смешно: я все ждал, робел чего-то и всему дивился и весь был наготове; фантазия играла и носилась быстро вокруг одних и тех же представлений, как на заре стрижи вокруг колокольни; я задумывался, грустил и даже плакал; но и сквозь слезы и сквозь грусть, навеянную то певучим стихом, то красотою вечера, проступало, как весенняя травка, радостное чувство молодой, закипающей жизни.

»

«Десять раз сряду прочел я слова: «Юлий Цезарь отличался воинской отвагой» – не понял ничего и бросил книгу.»

«Ночь тяжело и сыро пахнула мне в разгоряченное лицо; казалось, готовилась гроза; черные тучи росли и ползли по небу, видимо меняя свои дымные очертания. Ветерок беспокойно содрогался в темных деревьях, и где-то далеко за небосклоном, словно про себя, ворчал гром сердито и глухо.»

«Я сказал дядьке, что разденусь и лягу сам, – и погасил свечку. Но я не разделся и не лег.
Я присел на стул и долго сидел как очарованный. То, что я ощущал, было так ново и так сладко… Я сидел, чуть-чуть озираясь и не шевелясь, медленно дышал и только по временам то молча смеялся, вспоминая, то внутренне холодел при мысли, что я влюблен, что вот она, вот эта любовь. Лицо Зинаиды тихо плыло передо мною во мраке – плыло и не проплывало; губы ее все так же загадочно улыбались, глаза глядели на меня немного сбоку, вопросительно, задумчиво и нежно… как в то мгновение, когда я расстался с ней.

Наконец я встал, на цыпочках подошел к своей постели и осторожно, не раздеваясь, положил голову на подушку, как бы страшась резким движением потревожить то, чем я был переполнен…
Я лег, но даже глаз не закрыл.»

«– Свобода, – повторил он, – а знаешь ли ты, что может человеку дать свободу?
– Что?
– Воля, собственная воля, и власть она даст, которая лучше свободы. Умей хотеть – и будешь свободным, и командовать будешь.»

«– «Что не любить оно не может», – повторила Зинаида. – Вот чем поэзия хороша: она говорит нам то, чего нет и что не только лучше того, что есть, но даже больше похоже на правду…»

«Я терялся в соображениях и все искал уединенных мест. Особенно полюбил я развалины оранжереи. Взберусь, бывало, на высокую стену, сяду и сижу там таким несчастным, одиноким и грустным юношей, что мне самому становится себя жалко, – и так мне были отрадны эти горестные ощущения, так упивался я ими!..»


Антон Чехов — Драма на охоте (1884)


«Скажи, что ты читаешь, и я скажу, кто ты»


«Утро было прелестное. Само счастье, казалось, висело над землей и, отражаясь в бриллиантовых росинках, манило к себе душу прохожего… Лес, окутанный утренним светом, был тих и неподвижен, словно прислушивался к моим шагам и чириканью птичьей братии, встречавшей меня выражениями недоверия и испуга… Воздух был пропитан испарениями весенней зелени и своею нежностью ласкал мои здоровые легкие. Я дышал им и, окидывая восторженными глазами простор, чувствовал весну, молодость, и мне казалось, что молодые березки, придорожная травка и гудевшие без умолку майские жуки разделяли это мое чувство.

«И к чему там, в мире, – думал я, – теснится человек в своих тесных лачугах, в своих узких и тесных идейках, если здесь такой простор для жизни и мысли? Отчего он не идет сюда?»

И мое напоэтизированное воображение не хотело мешать себе мыслью о зиме и хлебе, этих двух печалях, загоняющих поэтов в холодный, прозаический Петербург и в нечистоплотную Москву, где платят гонорар за стихи, но не дают вдохновения.»


«– Господа, – сказал он, глядя на нас счастливыми, ласковыми глазами. – Отчего вы не женитесь? Зачем вы тратите попусту, кидаете за окно свои жизни? Отчего вы так чуждаетесь того, что составляет лучшее благо всего живущего на земле? Ведь наслаждения, которые дает разврат, не дают и сотой доли того, что дала бы вам тихая, семейная жизнь! Молодые люди… ваше сиятельство и вы, Сергей Петрович… я счастлив теперь и… видит Бог, как я люблю вас обоих! Простите мне мои глупые советы, но… счастья ведь я хочу для вас! Отчего вы не женитесь? Семейная жизнь есть благо… Она – долг всякого!..»


«Трудно понять человеческую душу, но душу свою собственную понять еще трудней.»


«Был хороший августовский день.

Солнце грело по-летнему, голубое небо ласково манило вдаль, но в воздухе уже висело предчувствие осени. В зеленой листве задумчивых лесов уже золотились отжившие листки, а потемневшие поля глядели тоскливо и печально.»


«Продолжительная прогулка на свежем, прохладном воздухе действует на аппетит лучше всяких аппетитных капель. После нее балык, икра, жареные куропатки и прочая снедь ласкают взоры, как розы в раннее весеннее утро. »


«Как бы ни была умна женщина, какими бы совершенствами она ни была одарена, в ней все-таки сидит гвоздь, мешающий жить и ей и людям…»

Антон Чехов — О любви (1898)


«– Как зарождается любовь, – сказал Алехин, – почему Пелагея не полюбила кого-нибудь другого, более подходящего к ней по ее душевным и внешним качествам, а полюбила именно Никанора, этого мурло, – тут у нас все зовут его мурлом, – поскольку в любви важны вопросы личного счастья, – все это неизвестно и обо всем этом можно трактовать как угодно. До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что «тайна сия велика есть», все же остальное, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и оставались неразрешенными. То объяснение, которое, казалось бы, годится для одного случая, уже не годится для десяти других, и самое лучшее, по-моему, – это объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать. Надо, как говорят доктора, индивидуализировать каждый отдельный случай. »


«– Мы, русские порядочные люди, питаем пристрастие к этим вопросам, остающимся без разрешения. Обыкновенно любовь поэтизируют, украшают ее розами, соловьями, мы же, русские, украшаем нашу любовь этими роковыми вопросами, и притом выбираем из них самые неинтересные. В Москве, когда я еще был студентом, у меня была подруга жизни, милая дама, которая всякий раз, когда я держал ее в объятиях, думала о том, сколько я буду выдавать ей в месяц и почем теперь говядина за фунт. Так и мы, когда любим, то не перестаем задавать себе вопросы: честно это или не честно, умно или глупо, к чему поведет эта любовь и так далее. Хорошо это или нет, я не знаю, но что это мешает, не удовлетворяет, раздражает – это я знаю.»


«Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе.»


Антон Чехов — Дама с собачкой (1899)


«В Ореанде сидели на скамье, недалеко от церкви, смотрели вниз на море и молчали. Ялта была едва видна сквозь утренний туман, на вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, кричали цикады, и однообразный, глухой шум моря, доносившийся снизу, говорил о покое, о вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства.»


«Ненужные дела и разговоры все об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах!»


Александр Куприн — Впотьмах (1893)


«Впотьмах» — повесть Александра Ивановича Куприна, впервые напечатанная в журнале «Русское богатство», в 1893 году. В 1912 году писатель вновь напечатал повесть в журнале «Родина», после большой корректуры и сокращения. Изменения главным образом коснулись начала повести и общего её стиля. К примеру иностранные слова автор заменил на русские.

Экранизации:

«Гувернантка» (1915).

«Желание любви» (1993) режиссёра Виктора Георгиева.


«А ночь действительно была необыкновенно хороша. Ветер разогнал тучи, и луна сияла на чистом темно-синем своде. В ночном пейзаже было что-то сказочное. Лужайки, окруженные кустами и залитые потоками лунного света, казались бездонными озерами; стройные прозрачные березы дремали, точно заколдованные тихою ночью. И все это призрачное, обольстительно-прекрасное царство света и теней показывалось на одну минуту и исчезало, давая место новым картинам.»


Иван Бунин — Грамматика любви (Москва, февраль 1915)


«Грамматика любви, или Искусство любить и быть взаимно любимым».»

«Она вся делилась на маленькие главы: «О красоте, о сердце, об уме, о знаках любовных, о нападении и защищении, о размолвке и примирении, о любви платонической»… Каждая глава состояла из коротеньких, изящных, порою очень тонких сентенций, и некоторые из них были деликатно отмечены пером, красными чернилами. «Любовь не есть простая эпизода в нашей жизни, – читал Ивлев. – Разум наш противоречит сердцу и не убеждает оного. – Женщины никогда не были так сильны, как когда они вооружаются слабостью. – Женщину мы обожаем за то, что она владычествует над нашей мечтой идеальной. – Тщеславие выбирает, истинная любовь не выбирает. – Женщина прекрасная должна занимать вторую ступень; первая принадлежит женщине милой. Сия-то делается владычицей нашего сердца: прежде нежели мы отдадим о ней отчет сами себе, сердце наше делается невольником любви навеки…» Затем шло «изъяснение языка цветов», и опять кое-что было отмечено: «Дикий мак – печаль. Вересклед – твоя прелесть запечатлена в моем «сердце. Могильница – сладостные воспоминания. Печальный гераний – меланхолия. Полынь – вечная горесть»…»


Тебе сердца любивших скажут:

«В преданьях сладостных живи!»

И внукам, правнукам покажут

Сию Грамматику Любви.

Иван Бунин — Легкое дыхание (1916)


«однажды на большой перемене, гуляя по гимназическому саду, Оля Мещерская быстро, быстро говорила своей любимой подруге, полной, высокой Субботиной:

– Я в одной папиной книге – у него много старинных, смешных книг – прочла, какая красота должна быть у женщины… Там, понимаешь, столько насказано, что всего не упомнишь: ну, конечно, черные, кипящие смолой глаза, – ей-богу, так и написано: кипящие смолой! – черные, как ночь, ресницы, нежно играющий румянец, тонкий стан, длиннее обыкновенного руки, – понимаешь, длиннее обыкновенного! – маленькая ножка, в меру большая грудь, правильно округленная икра, колена цвета раковины, покатые плечи, – я многое почти наизусть выучила, так все это верно! – но главное, знаешь ли что? Легкое дыхание! А ведь оно у меня есть, – ты послушай, как я вздыхаю, – ведь правда, есть?

Теперь это легкое дыхание снова рассеялось в мире, в этом облачном небе, в этом холодном весеннем ветре. »


Иван Бунин — Митина любовь (Приморские Альпы, 14 сентября 1924)


«когда они, едва познакомившись, вдруг почувствовали, что им всего интереснее говорить (и хоть с утра до вечера) только друг с другом, когда Митя столь неожиданно оказался в том сказочном мире любви, которого он втайне ждал с детства, с отрочества.»


«Только вы смотрите, не обманите, – даром я не согласна… Это вам не Москва, – сказала она, засмеявшимися глазами глядя на него снизу, – там, говорят, бабы сами плотят…»


Иван Бунин — Солнечный удар (Приморские Альпы, 1925)


«Он еще помнил ее всю, со всеми малейшими ее особенностями, помнил запах ее загара и холстинкового платья, ее крепкое тело, живой, простой и веселый звук ее голоса… Чувство только что испытанных наслаждений всей ее женской прелестью было еще живо в нем необыкновенно, но теперь главным было все-таки это второе, совсем новое чувство – то странное, непонятное чувство, которого совсем не было, пока они были вместе, которого он даже предположить в себе не мог, затевая вчера это, как он думал, только забавное знакомство, и о котором уже нельзя было сказать ей теперь! – «А главное, – подумал он, – ведь и никогда уже не скажешь! И что делать, как прожить этот бесконечный день, с этими воспоминаниями, с этой неразрешимой мукой, в этом богом забытом городишке над той самой сияющей Волгой, по которой унес ее этот розовый пароход!»


«Как дико, страшно все будничное, обычное, когда сердце поражено, – да, поражено, он теперь понимал это, – этим страшным «солнечным ударом», слишком большой любовью, слишком большим счастьем!»


Иван Бунин — Дело корнета Елагина (Приморские Альпы, 11 сентября 1925)


«И, читая, порою выписывала из книг мысли и изречения, ей нравившиеся, конечно, как всегда в подобных случаях бывает, так или иначе связывая их с собою»


Книга Пасхальные рассказы о любви.

Произведения русских писателей – Уж не докончить ли нам посудину-то? – осведомлялся владимирец, наливая себе водки. – Семь бед – один ответ.

– Что тут доканчивать-то? Рази мы еще не достанем? – ответил Липатка и вышел.

– Любовный ты мой! Небось уж ты забыл про меня? – спрашивала Фекла владимирца.

– Не моги пустяков толковать. Рази не сказал тебе: завсегда любить буду – и спрашивать у меня об этом, смотри, никогда не спрашивай. Очень уж я ваших бабьих расспросов терпеть не люблю.

– Приехал только, а уж сердится; а я все об твоей ласке думала, желанный ты мой, во сне тебя каждую ночь видела.

– Отойди ты от меня подальше, – уговаривал ее владимирец. – Не знаешь рази, какой праздник завтра?

– Ты только одно слово скажи…

– Отшатнись, Фекла! И так греха много.

А в сарае, где свалено было сено, там тоже своим чередом другие дела шли.

Запер за собою Липатка изнутри дверь сенницы, фонарь над головою высоко поднял и смотрит во все стороны – ищет как будто чего, а сам шепчет: «Куда это они запропастились? Не найдешь их тут, а громко кликнуть нельзя, – услышит, пожалуй, кто-нибудь».

– Ребята? А ребята? – вполголоса кличет он. – Куда вы тут запропастились? Спите, что ли?

– Што? Ай с обыском пришли? – послышался пугливый голос из угла сенницы, из-под сена. – Народ-от есть на огороде – не знаешь? А то мы бы сквозь плетень к реке побежали, да в лес.

– Какой там обыск? Дело вышло такое, ребята, богатое. Не робей только. Слышь: дело какое, – продолжал Л ипатка, – только ты разбуди шута-то своего. И што это он у тебя за безобразный такой! День спит, ночь спит. Когда он у тебя выдрыхнется только? Того и гляжу: обоспится он тут у меня до смерти – благо место нашел спокойное да теплое.

– Не сердись, Липат Семеныч. Я вот его сейчас разбужу. Ты, голова, проснись. Становой с обыском пришел.

– Становой? Где? Я вот щель прорезал в плетне. Лезь скорее, да к реке, да в лес.

– Вишь запасный какой! И щель уж припас. Испорть у меня плетень, я те шею-то порядком нагрею. А ты слушай, какое дело идет.

– Дело? Какое дело? – торопливо спрашивал охотник до сна.

– А вот какое: купца одного зашибить надо… Деньжищев гибель, – с выручкой к празднику домой едет. Один как перст, ямщик дальний какой-то привез, и тот назад уехал.

– Ох, Липат Семеныч! – сказали в один голос ненавистники обыска. – Не бывали мы еще ни разу в этих делах.

– Я сам не бывал, да надо же когда-нибудь, потому одно слово: деньжищев гибель…

Страшный крик вырвался из Феклиной груди, когда она увидала мужа с двумя лихачами, которым сама она, в отсутствие Липатки, неоднократно приют давала. Женское сердце сказало ей, что за погибелью близкого ей человека пришли эти люди. Стала она впереди владимирца, а уж мужнины глаза, что, бывало, в трепет ее приводили, не пугали ее в это время.

– Што вы? Зачем сюда пришли? Народу сейчас назову, – стращала Фекла и лихачей и мужа.

– Что ты! Что ты всполошилась, Фекла Ивановна? – спрашивал ничего не подозревавший владимирец.

– А вот что, – Л ипатка ему говорит, – Богу молись. Час твой последний пришел.

Волосы на голове у владимирца дыбом поднялись. Так и обезумел он, потому что все равно как дубиной грянули его Липаткины слова, – так и присел он, и не только чтобы оборониться как-нибудь от злодеев, одного слова долгонько-таки промолвить не мог. Однако ж, когда кровопийцы подходить к нему стали, опомнился.

– Так ты такой-то, Липат Семеныч? Ну, – говорит, – держись же и ты у меня, разбойник проклятый. Гуляй, – говорит, – купеческий кулак, не давай, – говорит, – меня живым в руки! – И к двери бросился, натиском крепким сбить с крюков ее думал.

И такая тут свалка пошла. В ножи владимирца лихачи приняли, а Л ипатка Феклу душить бросился. Раза два только успела вскрикнуть Фекла – периной ее муж, как курицу, придушил.

– Братцы! Помолиться в последний раз дайте, – умаливал израненный владимирец, но зверей до беспамятства отуманила свежая кровь человеческая. – Эх! Не доехал до дома – с батюшкой, с матушкой не простился! Вот оно где умирать-то пришлось мне. Господи! Прости мне грехи мои тяжкие – в Царствии Твоем душу мою помяни, – расстановисто твердил молодой купец, расставаясь с ясным светом Божиим.

К заутрене на посаде во всех трех церквах в один голос ударили.

Сколь бы много ни сделала грехов на сем свете душа человеческая, говорит народ, а непременно она удостоится спасения, ежели Бог благословит ее умереть во время Светлой заутрени, потому что, к великому несчастью людскому, случилась эта самая история накануне великого дня Христова.

И в этот раз, опять-таки говорит народ, в это время святое враг не в пример лише, чем когда-либо, с соблазном своим на слабых людей наступает…

Говорится: глупому сыну не в помощь богатство отца. Справедливо это говорится. Йоты одной из закона Господнего никогда мимо не скажется. Сказывает также этот закон: зло приобретенное зле и погибает. Истинно!

Вот ведь он жил, этот Липатка-то, разные злые дела делал, и видели вы, какая память осталась по нем в Чернополье. Гниет он теперь на чужом кладбище, и только старики про него изредка сквозь остальные зубы шамшат, да мальчишки временами орут, как он, по сказам, из темной могилы выходит и нашу тихую полночь своим воплем пугает. Вот сколько оставило время от грешного дела.

Ох! Много уж чересчур всяких хороших дел вместе с другими покрывает собой это время! Без следа, без самых малых примет выметает оно из наших степей вместе с худом много добра старинного. Тошно становится нам, степнякам, жить без нашего добра, потому как ежели время с чем-нибудь новым изредка и налетает к нам, не можем мы никак взять себе в толк, что это новое значит и как нам с ним поступать надлежит… А некому, некому нас поучить, потому в далекой глуши мы живем. Часто иной человек у нас раздумается, разгадается над каким-нибудь делом, – и так и эдак, на разные манеры, над тем делом свою голову богоданную трудит, – только ничего не придумает он (известно, помочи нет тебе ниоткуда), с тем и умрет… На приклад да в осуждение нашей лени сказать: церкви новые у нас не то по селам, а и по городам даже лет по тридцати строятся. То от вышнего начальства указов ждут, то денег нет в сборе, то мастера настоящим делом не угостили, так он здание, по мудрости своей, и заворожит и выше расти ему не приказывает. Стоит так-то она, матушка церковь-то, иногда больше половины состроенная – и леса на ней, и подмостки разные привешены. Ямы кругом для известки повыкопаны, кирпичи в кучи положены, – только моет же все это дождь проливной, расхищают недобрые тати церковные, а ветер ночною порою так-то печально гудет в Божием доме, так-то он леса, к нему прилаженные, раскачивает и скрипеть заставляет, что, идучи мимо, перекрестишься со страхом и скажешь: «Пусто в дому Твоем, Господи, от недосмотров наших, трава всякая недостойная и плевелы в нем повыросли. Не накажи нас за наш недосмотр! Ребятенки наши неразумные почасту играют в нем; не обрушь его, за грехи наши, на их неповинные головы!..»

Часто ж такие-то храмы обрушиваются и много неосторожных задавливают. Не доходят до Господа наши молитвы, потому ныне и к молитвам-то что-то не так мы усердны, как в старину…

Уходит, ох уходит от нас все хорошее, без возврата уходит! Сила какая-то, надо полагать, тайная завелась у нас на степях и, по Божиему попущению мудрому, отнимает у нас старое добро, а новым таким же ничем не отдаривает…

Легко сказать: двадцать лет, а как подумаешь, сколько в двадцать-то лет воды утечет, сколько перемен разных с человеком случится! И все это как-то вперемежку бывает: хоть бы вот теперь в разумение реку взять. Есть у нее, известно, рукава, заливы, озера. Иное лето, смотришь, место ее какое-нибудь все разными травами заросло, навозом да илом его завалило, некуда протечь из него водице, стоит она и гниет; другим летом, глядишь, половодьем большим и траву, и ил, и навоз – все растащило, прочистилось местечко, любо смотреть на него! И с человеком так же: неделю хорошо, другую дурно живет, день плачется, другой веселится. Ну и понятно это тебе, потому смотрел ты на эти дела с малолетства и привык к ним.

А про наши места не знаешь, что и подумать. Истинно, во все свое жительство одно только и приметил, как на них несчастья всякие, ровно дождь осенний, без перерыва лились, и не дает нам Господь в гневе своем никакой пощады. Самые старые люди не помнят, чтобы дождик тот вёдром сменился когда. Или бы уж в самом деле говорят, что к Страшному Суду близится время, потому и в росте, и в силе мельчает народ наш – грамоту перенявши, поступает как скот необузданный и в пьянство вдается беспросыпное. Чего у нас прежде слыхом не слыхали, то теперь на каждом шагу видишь: дети против отцов пошли, жены мужей, а мужья жен обманывают, у службы Господней по праздникам-то бывают-таки, а уж в будни одних только старушек увидишь. Наряжается молодежь, по будням даже, в платья цветные, в легкомыслии своем почтения никакого старшим не дает и над советами их мудрыми нечестиво глумится.

Так вот так-то! Много, сказываю, всякого, в старину неслыханного и невиданного, в эти двадцать годов влезло к нам в степи и смирную нашу жизнь до самого дна замутило. Погрязли мы в грехах своих и почернели словно. Только что Божий день один по-прежнему, по-старинному, во всей своей красоте сохранился.

С него, Божьего дня, опять и начну рассказывать.

Как за двадцать лет перед этим, канун Христова дня на дворе, а время такое же, какое и тогда стояло, теплое время, на радость да на волю разымчивое. По лугам река разливалась. Разлелеялась она, голубушка, так-то просторно – глаза заломит, ежели на досуге пойдешь взглянуть: какое, мол, такое в нынешнем году половодье у нас? Снежины по ней такие-то большие, будто лодки, в обгонку несутся и сверкают боками обледенелыми, ясным солнцем позолоченными. А на льдинах на тех, ровно лес, камыш плывет, и несет река те льдины с камышом вместе и с зайцами, какие зиму в нем проживали, через Дон к дальнему Азовскому морю. Свежестью и прохладой веет тебе в лицо от реки, и сметает с лица эта прохлада всякую копоть, которую зимой в курной избе насидишь.

Господи Боже ты мой! Хотя бы разговор мой про степное житье нескладное как-нибудь в другую сторону повернул и хоть об дне-то Господнем весело пришлось поговорить.

Сидят на завалинке старики, около них внучки копошатся и любуются, как это ясное Божие солнышко землю парит, воду из ней снеговую высасывает, травкой яркой такой сельские улицы приукрашивает и, словно как живой человек, места такие сухие готовит для великого праздника, где бы можно было малым ребятам красные яйца катать и взрослым парням да девкам сойтись – подсолнечных семенков погрызть и после смирного Великого поста друг дружке веселое слово сказать.

На посадском базаре, словно река в непогоду, бурлил наехавший из окрестных сел и деревень народ. Всего больше бабенки горланили. Верст из-за пятнадцати иные притаскиваются к нам на базар потолкаться; самые лютые морозы удержу на них не могут положить. Глупы, бедные! Живут-то они у нас в тесноте да в одиночестве, так им и лестно на народ поглазеть. Сухонькие такие тропки на базарной площади протоптал этот народ, лаптями своими широкими всю ее зарябил. (Как он только в грязь такую непроходную в этих лаптях ходить может?)

Забота у всех немалая на душе лежит: больших денег от всякого хозяина праздник требует. Первое дело: будь ты богат, будь беден, а полведра вина припасай, потому чем же ты попов, когда они с образами к тебе на Святой неделе придут, потчевать будешь? Разве брагой-то твоей домашнею, по бедности по своей, обносить станешь их? Другое дело: без убоины тоже в праздничное время скучно покажется. Не набила степнякам оскомины убоина, хоть и говорят, что у нас на степях скота много, только ж не часто, однако, едим мы ее. Целый год помнишь, какая она такая вкусная, ежели Бог приведет Рождеством да на Святой ею полакомиться. Опять дочь-невеста: платок с тебя беспременно к празднику спросит, а то тебе и праздник будет не в праздник, как она целую неделю голосить будет, что вот, дескать, осталась я у батеньки с маменькой для великого Христова дня разутою и раздетою, не дают мне, завоет, родители милые свободушки красоту мою девичью лелеяти, косу русую от работушки расчесывать мне времени нет. Такое-то она тебе напоет, что и скопидомству своему не рад будешь. А там маслица деревянного[4 — Деревянное масло – лампадное масло, непригодный в пищу низший сорт оливкового масла.] тоже беспременно (и даже это всего нужнее и спасительнее для христианской души) купить надобно, потому лачужки наши убогие и задымленные тем только о праздниках и красятся, что в переднем углу перед иконами лампадки горят…

Мало, однако ж, за всеми этими нуждами к посадским торгашам приезжий народ заходил. У нас эти торгаши не очень-то разживаются, потому есть над ними в каждом посаде и городе набольший такой (капиталами какой побольше всех сумеет заправиться), который их всех в ежовых рукавицах держит, то есть ни разжиреть им, ни с голоду умереть не дает. Знают они того набольшего и почтенье ему всякое отдают, потому может он своего брата во всякое время в бараний рог согнуть, ежели, примером, самая малая поперечка выйдет ему от кого. Оттого, ежели к меньшим-то братьям и навернется какой покупатель, так они его истинно обдерут, потому ежели не ободрать его, так сами они должны с голоду помирать.

Так, говорю, по базару-то так только народ шатался, потому исстари заведено, что уж ежели приехал ты на торг, так мало тебе на нем нужду свою исправить, а и выпить, и походить, и удаль свою показать непременно следует. Подойдет так-то мужичок какой к лавке с куличами, приценится, как и почем продаются они, опробует и пойдет себе с Богом к другой лавке тоже прицениться и попробовать. Тут-то взад ему торговцы всякую брань загибают, а он себе ничего, потому надо же дома на деревне ему рассказать все подробно, когда спрашивать начнут: почем, мол, Иван, на базаре в крепости куличи были? Бабенки – тоже и с девками это бывает – к лавкам с красными товарами подойдут и роются в них. Целые вороха навалит им молодой краснорядец незнающий, а они-то всё щупают да между пальцами трут: не линючий ли, мол, ситец-то у тебя? И ведь не бывает у них деньжонок-то, а обновы-то хочется к празднику: стыдить-то себя перед добрыми людьми старым тряпьем и простой даже бабе совестно ведь. Так она пробует материи-то; и видишь ты, что краснеет она и боится чего-то, а там станет торговец товар убирать, либо штуки ситца, либо платков полдюжины у него и не хватает. Ловят их, бедных бабенок, всегда почти. Больно уж просты они у нас и нехитры! И тут-то базару и посаду потеха бывает. Кроме того, что всё с нее оберут, возьмут – воровским-то – обвешают ее всю, да и водят по селу, показывают, значит, что вот, дескать, баба эта воровка. Случалось слышать, что иные не выдерживали такого сраму и домой назад не приходили уж. Так и пропадет, грешница, словно в воду канет. Поймали тоже – помню я, на Николин день это было – девицу одну дворовую с поличным: двух лещей она стибрила. Невеста уж была, и красивая такая. Прицепили ей рыбу на шею и водят за руки по селу, молодые мещане хохот вслед за ней подняли. И так-то она плакала, так-то убивалась, бедная, и молила, чтобы не показывали ее, не срамили; только всё больше ее на смех поднимали, потому не столько рыба дорога, сколько над взрослой девкой посмеяться хотелось.

– Батюшки мои! Голубчики мои! – вопила она и металась на все стороны. – Ведь не кормят совсем, на одном хлебе, родимые мои, всю зимушку мрем. Ох, пустите меня! Ох, не срамите!..

– Ладно, ладно! Вот лакомка какая! Хлеб надоел ей, рыбки некупленой захотелось. Вот уже возьмут тебя замуж, воровку…

Только пришла она домой-то, все накинулись на нее: и господа и дворовые. Тосковала, тосковала девка, и однажды на погребице нашли ее – задавилась…

Черти, заставляющие плясать до упаду: русская мистика XIX века

В XIX веке к теме потустороннего обращались не только известные нам классики, но и многие другие авторы, которых помнят уже только литературоведы. Мы собрали 5 остросюжетных рассказов как раз таких писателей: здесь и марийский фольклор, и бесы, переодетые в казаков, и страстная любовь до гроба.

Надежда Дурова. «Серный ключ»

Надежда Андреевна Дурова осталась в русской истории как «кавалерист-девица» — она была первой женщиной, ставшей офицером в русской армии. А еще как даровитая писательница, чей талант ценил, например, Пушкин. Одно из наиболее самобытных ее произведений — рассказ «Серный ключ», основанный на сюжете черемисской (устаревшее название марийской) мифологии.

Надежда Дурова (1783–1866). Портрет Александра Брюллова. Источник: издание книгопродавца А. Смирдина «Сто русских литераторов» / wikimedia.org

Молодой ротмистр Л. в отпуске встречает свою знакомую, госпожу Лязовецкую, и узнает от нее одну трагическую историю. Проходя лечение на серных водах близ черемисской деревни, Лязовецкая заметила прекрасную девушку, остервенело моющую в ручье свои волосы. Поняв, что та не в себе, она решила выяснить у местных крестьян причину ее помешательства. Ей поведали, что девушку зовут Зеила и она была влюблена в парня из соседней деревни по имени Дукмор, с которым они проводили много времени вместе. Однажды в лесу появился Керемет — злой дух из марийских легенд, обратившийся медведем и наводивший ужас на окрестных жителей. Дукмор решил в одиночку побороть Керемета и спасти родную деревню. В итоге юноша сразил-таки страшного зверя, но и сам погиб в отчаянной схватке. Убитая горем Зеила нашла бездыханное тело Дукмора и, охваченная безумием, принялась вытирать его кровь копной своих волос. С тех пор она тщетно пыталась отмыть волосы от крови возлюбленного, которая ей постоянно мерещилась.

«Зеила берет ведра и идет на ключ <…> стоит неподвижно на одном месте, устремя глаза в глубь рощи; ужас рисуется в глазах ее, вскрикнув пронзительно, бежит <…> прямо в лес, где лежало тело Дукмора, бросается на землю, стонет, мечется, наконец садится на берегу ручья, опускает в него свои волосы и моет их тщательно».

«Серный ключ» интересен прежде всего обращением к фольклорной теме, да еще и не самой очевидной. В годы написания рассказа в европейской литературе установилась мода на все экзотическое — чаще всего на восточную или африканскую тематику. Для русского же читателя в диковинку были черемисы, — хотя к моменту вышеописанных событий они уже многие века жили в составе Российского государства.

В рассказе приезжие воспринимают черемисов варварами. Лязовецкая говорит про них так: «Все усилия наших священников и правительства не могут истребить совершенно дух идолопоклонства в народе. <…> Все они имеют в нравах свирепость диких народов». Рассказчица и слушатель проникаются глубоким сочувствием к судьбе двух влюбленных, но едва ли перестают считать их дикарями с неподвластной просвещенным европейцам логикой. Такой колониальный взгляд был совершенно обыденным для XIX столетия, когда даже крестьяне русского происхождения воспринимались полудиким народом, недалеко ушедшим в своем развитии от язычников черемисов. Описанная здесь ситуация напоминает ставший популярным в XX веке хоррор-сюжет о беспечных туристах, которые попадают в отдаленную глубинку и сталкиваются с кровавым языческим культом.

Александр Бестужев-Марлинский. «Кровь за кровь»

«Кровь за кровь» тоже начинается как услышанная от кого-то быль. Алекснадр Александрович Бестужев-Марлинский пишет во вступлении, что эту историю ему поведали во время военной службы в районе Нарвы, когда он увидел развалины древнего прибалтийского замка и заинтересовался связанной с ним легендой.

В средневековые времена в неком замке обитал барон Бруно, жестокий разбойник, державший в ужасе все окрестные земли. У него на попечении жил племянник Регинальд, который собирался жениться на Луизе, дочери другого барона. Так случилось, что Бруно задумал сделать ее своей женой и немедля осуществил свой план, но Луиза, выданная замуж насильно, не забыла своего прежнего возлюбленного. Однажды, возвращаясь с набега, Бруно застал молодых людей вместе и в бешенстве кинулся на племянника. Регинальд, однако, поборол дядюшку, привязал его к дереву и застрелил из лука. Счастливая жизнь влюбленных, впрочем, продлилась недолго — скоро их настигла расплата за совершенное убийство.

Александр Бестужев-Марлинский (1797–1837). Гравюра Георгия Грачева / wikimedia.org

Бестужев-Марлинский использовал здесь некоторые расхожие штампы, присущие романтической литературе. Барон Бруно мало того, что подлец и живодер, так еще знается с нечистой силой и богохульствует. Тут на ум приходит реальный французский военачальник Жиль де Ре (1405–1440), ставший обобщенным стереотипом жестокого средневекового аристократа (по одной из версий, именно с него был списан образ Синей Бороды). Регинальд изначально представляется хорошим малым, но постепенно, под влиянием дяди «темнеет» и участвует в разбоях, внутренне продолжая ненавидеть своего родственника. Есть тут и другие характерные для романтизма детали: гадалка, предсказывающая скорую гибель главному герою, или черный всадник — живое воплощение мести.

Маститые критики XIX века ругали Бестужева-Марлинского за оторванность от жизни и гипертрофированность образов. В те годы был запрос на реалистическую литературу, основу для расцвета которой заложили Пушкин и Гоголь, — поэтому творчество молодого последователя Байрона, оказалось невостребованным. Его достоинства в другом: в убедительной стилизации под старинные предания и ярких готических образах. К тому же, невзирая на обилие клише, «Кровь за кровь» остается захватывающим остросюжетным рассказом, интрига в котором не спадает до самой развязки — хоть кино снимай.

Михаил Загоскин. «Нежданные гости»

Михаил Николаевич Загоскин, подобно Бестужеву-Марлинскому, был популярен при жизни, но со временем оказался забыт, хотя рассказы его написаны живым языком с характерным чувством юмора.

Нежданные гости — это черти, которые явились во сне престарелому дворянину Кольчугину в образе проезжих казаков. Старика, однако, настораживает, что те не крестятся на иконы, когда входят в помещение, да и то, как они себя начинают вести, ошеломляет хозяина. Их речи и выходки настолько не вяжутся с распространенным тогда мнением о казаках, что Кольчугин воспринимает происходящее каким-то недоразумением, ведь не могут же они, в самом деле, так богохульствовать и паясничать!

Михаил Загоскин (1789–1852). Художник Василий Тропинин. Источник: wikimedia.org

Однако по мере того, как хозяин пьянеет, все гости кажутся ему все более симпатичными и забавными. Это продолжается до тех пор, пока их поведение не становится совсем уж устрашающим, а шутки — жестокими. Только тогда Кольчугин догадывается, кто пожаловал к нему в гости. В конце концов бесы заставляют несчастного танцевать, да так, что тот не может сопротивляться: ноги сами пускаются в пляс. Преподав урок старику, который сомневался в могуществе темных сил, бесы исчезают, а тот остается в смятении: приснилось ему все это или было наяву.  

«…Вместо четырех <…> людей, стояли вокруг четыре пугала такого огромного роста, что когда они вытягивались, то от их голов трещал потолок в комнате. Лица их не переменились, но только сделались еще безобразнее». 

Главному герою Загоскина довелось пережить нечто похожее на осознанный сон. В литературе XX столетия аналогичные феномены подробно описывал Карлос Кастанеда. Черти, явившиеся господину Кольчугину, действуют почти так же, как неорганические существа, о которых говорил герой Кастанеды дон Хуан. Для Кольчугина же явление чертей едва ли было трансгрессивным опытом, как это может восприниматься современным читателем. Во времена написания рассказа единственная возможная мораль произошедшего с пожилым аристократом сводилась к недостатку его веры, за что он и был наказан. 

Николай Мельгунов. «Кто же он?»

«Кто же он?» — фантасмагорическая повесть Николая Александровича Мельгунова, ученика Кюхельбекера, написанная под явным влиянием Байрона, что было тогда распространенным явлением. Описанные здесь события происходят по большей части в доме семьи Линдиных, московских аристократов, которые готовят домашнюю постановку «Горя от ума». Дочь главы семьи Глафира пребывает в глубокой печали с тех пор как год назад умер ее тайный воздыхатель, о симпатиях которого она узнала уже только после смерти. На очередной репетиции появляется некто Вашиадан, представившийся давним знакомым Петра Андреича, отца Глафиры — но девушка начинает подозревать, что он как-то связан с ее умершим поклонником.

Николай Мельгунов (1804–1867). Работа неизвестного художника. Источник: wikimedia.org

С самого начала он вводит в заблуждение всю семью Линдиных, а в последних главах повести и вовсе показывает всю мощь своих темных способностей. То, что изначально воспринимается как цепь фатальных совпадений, оказывается чужой злой волей. В итоге никто не может толком объяснить, был ли зловещий незнакомец человеком или нечистью (собственно, отсюда и название повести).

«Блеснул огонек; светлая точка расширяется понемногу, образует шар, и он в мгновение бежит пожаром по лесу. Треск, гул, грохот оглушают воздух, все колеблется, сам ад пирует на земле. Но шар, подобно луне, поднимается величаво из-за облаков дыма; вдруг взвился он высоко и с треском распался на части».

В повести сатирически обыгрывались нравы высшего света тех времен. Грибоедовское «Горе от ума» для них — оскорбление нравов и попрание христианских ценностей. Почтенные тетушки видят в пьесе злонамеренную попытку унизить Москву и ее жителей. Это один из примеров, где мы видим, как выдающееся произведение русской литературы воспринималось самими современниками: «Горе от ума» было написано в начале 1820-х, а «Кто же он?» — в 1831-м.

Александр Вельтман. «Иоланда»

Рассказ «Иоланда» отличается от вышеупомянутых текстов двумя особенностями: отсутствием повествователя и местом действия — события здесь происходят в средневековой Франции, в то время как остальные рассказы связаны с Россией.

В июле 1315 года к скульптору Гюи Бертрану пожаловал незнакомец, предложивший ему крупную сумму денег за исполнение восковой фигуры девушки на основе ее портрета. Гюи заподозрил колдовской умысел в этом заказе, однако же согласился, не подозревая, какие последствия это повлечет. Александр Фомич Вельтман разворачивает несколько сюжетных линий (которые пересекаются только в самом конце) и до последнего заставляет читателя строить догадки насчет развязки.

Александр Вельтман (1800–1870). Портрет из издания книгопродавца А. Смирдина «Сто русских литераторов» / wikimedia.org

Важнейшая роль в сюжете отведена инквизиции — могущественному институту средневекового общества, который лучше всего передает дух того времени. Авторы XIX столетия вообще проявляли большой интерес к Средним векам, этот период более всего отвечал духу романтизма. Например, «Иоланда» во многом напоминает роман французского писателя Жориса-Карла Гюисманса «Бездна» (1891), где главным героем выступает уже упоминавшийся Жиль де Ре, ставший целым архетипом в европейской культуре. 

Подобно другим писателям-романтикам, у Вельтмана не было цели реалистично передать эмоции и мотивацию действующих лиц. Все они описаны весьма условно, но при этом обладают характерными для жанра повышенной чувствительностью и экзальтацией. Гораздо важнее ему было в подробностях воссоздать описываемое время (вообще путешествия во времени были излюбленным сюжетом Вельтмана, он даже написал целый роман про пришельца из будущего в эпоху Александра Македонского — «Предки Калимероса. Александр Филиппович Македонский»). В итоге «Иоланда», может, и уступает творениям Мельгунова и Загоскина в остросюжетности, но публикой XIX столетия воспринималась как неплохой экскурс в средневековую Францию — эту функцию, кстати, рассказ неплохо выполняет и поныне.

Рассказы о любви читать онлайн бесплатно

Рассказы о любви (сборник)

Иван Тургенев

Я сидел в березовой роще осенью, около половины сентября. С самого утра перепадал мелкий дождик, сменяемый по временам теплым солнечным сиянием; была непостоянная погода. Небо то все заволакивалось рыхлыми белыми облаками, то вдруг местами расчищалось на мгновенье, и тогда из-за раздвинутых туч показывалась лазурь, ясная и ласковая, как прекрасный глаз. Я сидел и глядел кругом, и слушал. Листья чуть шумели над моей головой; по одному их шуму молено было узнать, какое тогда стояло время года. То был не веселый, смеющийся трепет весны, не мягкое шушуканье, не долгий говор лета, не робкое и холодное лепетанье поздней осени, а едва слышная, дремотная болтовня. Слабый ветер чуть-чуть тянул по верхушкам. Внутренность рощи, влажной от дождя, беспрестанно изменялась, смотря по тому, светило ли солнце, или закрывалось облаком; она то озарялась вся, словно вдруг в ней все улыбнулось: тонкие стволы не слишком частых берез внезапно принимали нежный отблеск белого шелка, лежавшие на земле мелкие листья вдруг пестрели и загорались червонным золотом, а красивые стебли высоких кудрявых папоротников, уже окрашенных в свой осенний цвет, подобный цвету переспелого винограда, так и сквозили, бесконечно путаясь и пересекаясь перед глазами; то вдруг опять все кругом слегка синело: яркие краски мгновенно гасли, березы стояли все белые, без блеску, белые, как только что выпавший снег, до которого еще не коснулся холодно играющий луч зимнего солнца; и украдкой, лукаво, начинал сеяться и шептать по лесу мельчайший дождь. Листва на березах была еще почти вся зелена, хотя заметно побледнела; лишь кое-где стояла одна, молоденькая, вся красная или вся золотая, и надобно было видеть, как она ярко вспыхивала на солнце, когда его лучи внезапно пробивались, скользя и пестрея, сквозь частую сетку тонких веток, только что смытых сверкающим дождем. Ни одной птицы не было слышно: все приютились и замолкли; лишь изредка звенел стальным колокольчиком насмешливый голосок синицы. Прежде чем я остановился в этом березовом леску, я с своей собакой прошел через высокую осиновую рощу. Я, признаюсь, не слишком люблю это дерево осину – с ее бледно-лиловым стволом и серо-зеленой металлической листвой, которую она вздымает как молено выше и дрожащим веером раскидывает на воздухе; не люблю я вечное качанье ее круглых неопрятных листьев, неловко прицепленных к длинным стебелькам. Она бывает хороша только в иные летние вечера, когда, возвышаясь отдельно среди низкого кустарника, приходится в упор рдеющим лучам заходящего солнца и блестит и дрожит, с корней до верхушки облитая одинаковым желтым багрянцем, – или, когда в ясный ветреный день, она вся шумно струится и лепечет на синем небе, и каждый лист ее, подхваченный стремленьем, как будто хочет сорваться, слететь и умчаться вдаль. Но вообще я не люблю этого дерева и потому, не остановясь в осиновой роще для отдыха, добрался до березового леска, угнездился под одним деревцем, у которого сучья начинались низко над землей и, следовательно, могли защитить меня от дождя, и, полюбовавшись окрестным видом, заснул тем безмятежным и кротким сном, который знаком одним охотникам.

Не могу сказать, сколько я времени проспал, но когда я открыл глаза – вся внутренность леса была наполнена солнцем и во все направленья, сквозь радостно шумевшую листву, сквозило и как бы искрилось ярко-голубое небо; облака скрылись, разогнанные взыгравшим ветром; погода расчистилась, и в воздухе чувствовалась та особенная, сухая свежесть, которая, наполняя сердце каким-то бодрым ощущеньем, почти всегда предсказывает мирный и ясный вечер после ненастного дня. Я собрался было встать и снова попытать счастья, как вдруг глаза мои остановились на неподвижном человеческом образе. Я вгляделся: то была молодая крестьянская девушка. Она сидела в двадцати шагах от меня, задумчиво потупив голову и уронив обе руки на колени; на одной из них, до половины раскрытой, лежал густой пучок полевых цветов и при каждом ее дыханье тихо скользил на клетчатую юбку. Чистая белая рубаха, застегнутая у горла и кистей, ложилась короткими, мягкими складками около ее стана; крупные желтые бусы в два ряда спускались с шеи на грудь. Она была очень недурна собою. Густые белокурые волосы прекрасного пепельного цвета расходились двумя тщательно причесанными полукругами из-под узкой алой повязки, надвинутой почти на самый лоб, белый, как слоновая кость; остальная часть ее лица едва загорела тем золотым загаром, который принимает одна тонкая кожа. Я не мог видеть ее глаз – она их не поднимала; но я ясно видел ее тонкие, высокие брови, ее длинные ресницы: они были влажны, и на одной из ее щек блистал на солнце высохший след слезы, остановившейся у самых губ, слегка побледневших. Вся ее головка была очень мила; далее немного толстый и круглый нос ее не портил. Мне особенно нравилось выражение ее лица: так оно было просто и кротко, так грустно и так полно детского недоуменья перед собственной грустью. Она, видимо, ждала кого-то; в лесу что-то слабо хрустнуло: она тотчас подняла голову и оглянулась; в прозрачной тени быстро блеснули передо мной ее глаза, большие, светлые и пугливые, как у лани. Несколько мгновений прислушивалась она, не сводя широко раскрытых глаз с места, где раздался слабый звук, вздохнула, повернула тихонько голову, еще ниже наклонилась и принялась медленно перебирать цветы. Веки ее покраснели, горько шевельнулись губы, и новая слеза прокатилась из-под густых ресниц, останавливаясь и лучисто сверкая на щеке. Так прошло довольно много времени; бедная девушка не шевелилась, лишь изредка тоскливо поводила руками и слушала, все слушала… Снова что-то зашумело по лесу, – она встрепенулась. Шум не переставал, становился явственней, приближался, послышались наконец решительные, проворные шаги. Она выпрямилась и как будто оробела; ее внимательный взор задрожал, зажегся ожиданьем. Сквозь чащу быстро замелькала фигура мужчины. Она вгляделась, вспыхнула вдруг, радостно и счастливо улыбнулась, хотела было встать и тотчас опять поникла вся, побледнела, смутилась и только тогда подняла трепещущий, почти молящий взгляд на пришедшего человека, когда тот остановился рядом с ней.

Я с любопытством посмотрел на него из своей засады. Признаюсь, он не произвел на меня приятного впечатления. Это был, по всем признакам, избалованный камердинер молодого, богатого барина. Его одежда изобличала притязание на вкус и щегольскую небрежность: на нем было коротенькое пальто бронзового цвета, вероятно с барского плеча, застегнутое доверху, розовый галстучек с лиловыми кончиками и бархатный черный картуз с золотым галуном, надвинутый на самые брови. Круглые воротнички его белой рубашки немилосердно подпирали ему уши и резали щеки, а накрахмаленные рукавчики закрывали всю руку вплоть до красных и кривых пальцев, украшенных серебряными и золотыми кольцами с незабудками из бирюзы. Лицо его, румяное, свежее, нахальное, принадлежало к числу лиц, которые, сколько я мог заметить, почти всегда возмущают мужчин и, к сожалению, очень часто нравятся женщинам. Он видимо старался придать своим грубоватым чертам выражение презрительное и скучающее; беспрестанно щурил свои и без того крошечные молочносерые глазки, морщился, опускал углы губ, принужденно зевал и с небрежной, хотя не совсем ловкой развязностью то поправлял рукою рыжеватые, ухарски закрученные виски, то щипал желтые волосики, торчавшие на толстой верхней губе, – словом, ломался нестерпимо. Начал он ломаться, как только увидал молодую крестьянку, его ожидавшую; медленно, развалистым шагом подошел он к ней, постоял, подернул плечами, засунул обе руки в карманы пальто и, едва удостоив бедную девушку беглым и равнодушным взглядом, опустился на землю.

Читать дальше

Рассказы и сказки русских писателей с упражнениями

В сборнике Синяя звезда» представлены 16 адаптированных текстов — рассказов и сказок русских писателей-классиков. Большинство текстов (рассказы Чехова, Куприна, Булгакова и др.) знакомят иностранцев с лучшими образцами русской классики. Отбор всех текстов производился на основе принципов социальной нейтральности, значимости с точки зрения лингвострановедения и культуроведения, а также сюжетности и увлекательности для учащихся. Система текстов охватывает практически весь грамматический и лексический материал начального и среднего этапов обучения РКИ. С этой целью к каждому тексту прилагается от 15 до 20 упражнений, что обеспечивает возможность избирательности в процессе обучения. Тексты и упражнения к ним расположены по степени «нарастания» сложности: от сравнительно простых к более сложным (особый упор сделан на активное овладевание нормами русского речевого этикета). Тексты снабжены также иллюстративным материалом, что позволяет реализовать принцип наглядности обучения. Книга предназначена для иностранцев, изучающих русский язык, и преподавателей, преподающих русский язык как иностранный.

Автор
Издательство «ФЛИНТА»
Дата издания 2014
Кол-во страниц 256
ISBN 978-5-89349-126-5
Тематика Русский язык
Вес книги 0. 236 кг

Категории: Русский как иностранный (РКИ)

5 русских произведений, которые вдохновляют иностранных писателей — T&P

«Теории и практики» с пристрастием изучили постоянную рубрику The Atlantic, в которой современные писатели из разных стран рассказывают о любимых литературных сценах, и выбрали тех, кого вдохновляет русская классика. За что любят стихи Бродского и Евтушенко, почему выбирают не самый очевидный роман Достоевского и что думают об Анне Карениной — T&P перевели несколько эссе.

Мэри Гейтскилл — американская писательница; в ее произведениях, как правило, центральное место занимают героини, которые пытаются преодолеть внутренний конфликт. Ее книги затрагивают многие табуированные темы, включая проституцию, наркозависимость и садомазохизм. По рассказу Гейтскилл «Секретарша» в 2001 году был снят одноименный фильм с Мэгги Джилленхол в главной роли. Гейтскилл считает, что всего одна сцена может полностью перевернуть представление читателя о герое — один из самых ярких примеров можно найти в романе Льва Толстого «Анна Каренина».

Одна сцена в «Анне Карениной» была настолько красивой и продуманной, что я даже встала, пока читала ее. Мне пришлось отложить книгу, так я была удивлена, и в моих глазах роман поднялся на совершенно новый уровень.

Анна сказала своему мужу, Каренину, что любит другого мужчину и спит с ним. Вы уже привыкли воспринимать Каренина как слишком гордого, но довольно жалкого героя: он высокомерный, непреклонный человек. Он старше Анны, он лысеет, он говорит несуразно визгливым голосом. Он настроен против Анны. Она ему совершенно отвратительна после того, как забеременела от своего любовника, Вронского. Но сначала у вас появляется впечатление, что больше всего в этой ситуации ущемлена его гордость, и это делает его несимпатичным персонажем.

Затем он получает телеграмму от Анны: «Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее». Сначала он думает, что это обман. Он не хочет ехать. Но потом он понимает, что это слишком жестоко и что все его осудят, — он должен. И он едет.

Когда он входит в дом, где лежит умирающая Анна в бреду горячки, он думает: если ее болезнь есть обман, то он промолчит и уедет. Если она действительно больна, при смерти и желает его видеть пред смертью, то он простит ее, если застанет в живых, и отдаст последний долг, если приедет слишком поздно.

Даже в этот момент он кажется крайне непреклонным. Мы думаем, что ничто не рассеет невозмутимость этого человека. Но когда он видит, что Анна жива, он чувствует, как сильно надеялся, что она уже умрет, хотя понимание этого и шокирует его.

Потом он слышит ее лепет. И ее слова неожиданны: она говорит о том, как он добр. Что, конечно, она знает, что он ее простит. Когда она наконец видит его, она смотрит на него с такой любовью, какой он до сих пор не знал, и говорит:

«…во мне есть другая, я ее боюсь — она полюбила того, и я хотела возненавидеть тебя и не могла забыть про ту, которая была прежде. Та не я. Теперь я настоящая, я вся».

Анна говорит о решениях, которые она принимала, в третьем лице — как будто Каренина предал кто-то еще. И кажется, что тут она изменилась, как будто стала другим человеком. Меня это так удивило. Идея Толстого в том, что в нас может быть одновременно два человека, а может и больше. И дело не только в Анне. Пока она рассказывает Каренину о том, как любит его, умоляя о прощении, он сам тоже меняется. Человек, который, как нам казалось, все время будет несгибаемым и скучным, оказывается, имеет и совершенно другую сторону.

В романе показывалось, что он всегда ненавидел то беспокойство, которое вызывали в нем чужие слезы и грусть. Но когда он мучается от этого ощущения при словах Анны, он наконец понимает, что сочувствие, которое он испытывает к другим людям, — это не слабость. Впервые он воспринимает эту реакцию с радостью; любовь и прощение совершенно ошеломляют его. Он встает на колени и начинает плакать в объятиях Анны, она поддерживает его и обнимает его лысеющую голову. Качество, которое он ненавидел, — это и есть его суть, и понимание этого приносит ему мир. Вы верите этому полному перевороту, вы верите в то, что на самом деле эти люди именно такие. Мне кажется странным, что герои сильнее всего кажутся собой именно в те моменты, когда ведут себя так, как никогда раньше. Я не совсем понимаю, как такое может быть, но удивительно, что это работает.

Но затем этот момент проходит. Анна больше не говорит о «другой», которая есть в ней. Сначала я была разочарована, но потом подумала: нет, так еще реалистичней. То, что делает Толстой, даже лучше, потому что более правдиво. Мы испытываем большее чувство потери, зная, что что-то больше не повторится.

В этой сцене я во многом увидела суть книги. Все говорят, что «Анна Каренина» — о страсти, которая идет против общества, но я думаю, что гораздо сильнее как раз противоположное, а именно то, как силы общества ограничивают самовыражение личности.

Стивен Бартельм — американский автор рассказов и эссе, которые публиковались в таких изданиях как The New Yorker, The New York Times и The Atlantic. Несколько раз работал в соавторстве со своими братьями: Дональдом (умер в 1989 году) и Фредериком. Например, вместе с Фредериком Стивен написал «Ставки удвоены: Размышления об азартной игре и потере» — невыдуманную историю о том, как они проиграли в карты все свое наследство. Сейчас Бартельм преподает в Университете Южного Миссисипи.

Сильное впечатление на него произвел рассказ Антона Чехова «Дама с собачкой». Это произведение заставило его задуматься о том, что писателю следует принимать мир во всем его несовершенстве.

Как отмечали многие более именитые, чем я, писатели, «Дама с собачкой» — потрясающий рассказ, полный запоминающихся деталей. Меня в нем восхищают те же моменты, что и Набокова: например, сцена, когда после секса Гуров режет арбуз под театральные рыдания героини об утрате добродетели, или чернильница в виде всадника с отбитой головой в провинциальной гостинице.

Но больше всего мне запомнился пассаж ближе к концу, когда бывший донжуан размышляет о приближающейся старости и о женщинах, которых он знал:

«За что она его любит так? Он всегда казался женщинам не тем, кем был, и любили в нем не его самого, а человека, которого создавало их воображение и которого они в своей жизни жадно искали; и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили»

Это удивительный момент, но все же лучшие современные писатели тоже способны на такое: вдумчивый и свободомыслящий автор может заметить подобную психологическую иронию и признать ее ценность для читателя.

Но именно благодаря финалу — «…и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили» — этот пассаж близок к совершенству; такой поворот под силу единицам (скажем, Элис Манро). Чехову все равно, что замечание его героя нелогично и неразумно. Ему все равно, хороша ли эта мысль или дурна, его интересует лишь то, что люди думают именно так — и это восхитительно. Это то, что поэт Чарльз Симик назвал правильным предметом поэзии: «Удивление тому, что прямо перед тобой. Изумление перед миром». Нравственные убеждения большинства писателей мешают им увидеть это, и даже если они увидят, большинству из них не хватит выдержки, не хватит любви к миру, чтобы признать, что существующий порядок вещей в некотором роде идеален. Вот что, по моему мнению, так восхитительно в Чехове.

Кэтрин Харрисон — американская писательница, наибольшую (и довольно скандальную) известность которой принесли ее мемуары «Поцелуй». В них она рассказывает об интимных отношениях с собственным отцом, которые длились четыре года. Книга была принята неоднозначно: некоторые критики, например, отмечали, что она «отталкивающая, но написана прекрасно». Также Харрисон преподает в Хантерском колледже Городского университета Нью-Йорка. По мнению Харрисон, стихотворение Иосифа Бродского «Любовь» помогает нам понять суть писательского труда: творцу нужно меньше думать и больше прислушиваться к бессознательному.

«Любовь» Иосифа Бродского — это стихотворение, в котором герою снится умершая возлюбленная. Во сне воскрешаются утраченные возможности — мысли о том, что они занимаются любовью, заводят детей и живут вместе. В конце стихотворения автор подчеркивает идею верности, которая выходит за рамки земной жизни, в сферу вне сознания, нематериальную, не постижимую умом. Можно сказать, что это сфера мистического или невыразимого. Как ее ни называй, но я в нее верю.

Через все стихотворение Бродский проносит противопоставление света и тьмы. В темноте воспоминания о женщине из сна поглощают рассказчика настолько, что она кажется реальной. Когда он включает свет, она испаряется:

…И бредя к окну,
я знал, что оставлял тебя одну
там, в темноте, во сне, где терпеливо
ждала ты, и не ставила в вину,
когда я возвращался, перерыва
умышленного.

Многие процессы протекают именно в царстве тьмы. В подсознании, во сне, даже, на некотором уровне, при общении с другими людьми без слов. Под тьмой я не имею в виду темноту как отсутствие света. Я имею в виду ту часть жизни, которую нельзя понять с помощью сознания или анализа.

Суть стихотворения заключается в строке:

Ибо в темноте —
там длится то, что сорвалось при свете

Я думаю, Бродский подразумевает, что свет может исправить что-то в материальном мире, но для него существуют ограничения. Например, медицина может излечить при свете. Но если болен дух, то и жизни нет. И иногда нет иного способа восстановить утраченное, кроме как с помощью мечты и воображения.

Эта строка также определяет творческий процесс писателя — по крайней мере, как я его вижу. Для меня писательство — это занятие, которое требует умственной работы, но его также питает бессознательное. Мое творчество направляется нуждами моего бессознательного. И с помощью этого темного, неясного процесса я способна восстановить то, что иначе было бы утеряно. Например, в романе я могу восстановить утраченные голоса — обычно женские — и дать слово тем, кого заставляли молчать.

Сейчас я преподаю писательское мастерство. Забавно, но раньше я бы и представить не могла, что чаще всего буду повторять своим ученикам: «Пожалуйста, перестаньте думать». Люди действительно пишут лучше, когда не думают, то есть не прислушиваются к голосу своего сознания.

Руперт Томсон — английский литератор, автор девяти романов. Его часто сравнивают с такими не похожими друг на друга писателями, как Франц Кафка, Габриэль Гарсиа Маркес, Чарльз Диккенс и Джеймс Баллард. Критик Джеймс Вуд назвал его «одним из самых странных и освежающе неанглийских голосов современной художественной литературы». Его роман «Оскорбление» вошел в список 100 любимых книг Дэвида Боуи.

Руперт Томсон в своей работе часто вдохновляется поэмой Евгения Евтушенко «Станция Зима». Этот необыкновенный интерес он объясняет, в частности, своей биографией. Томсон вырос в маленьком городке, из которого ему не терпелось уехать. Он мечтал стать поэтом и часто забегал в книжный магазин. Однажды там ему попался сборник Евтушенко, который, в свою очередь, провел детство в маленьком сибирском городке. Поиск дороги в большой мир сделал русского поэта понятным и близким юному Томсону.

Поэма Евтушенко «Станция Зима» рассказывает о том, как герой покидает свою малую родину и затем возвращается. Он опубликовал ее в 1956 году, тогда ему было 23. К этому моменту он уже провел много лет вдали от Зимы, его жизнь совершенно изменилась: он жил в Москве, общался с творческими людьми, учился писать. В поэме Евтушенко представляет, что возвращается домой совершенно другим человеком, разговаривает с родными и знакомыми, стараясь примирить юность и взрослую жизнь, сельский уклад и свое новое окружение.

В конце стихотворения станция Зима — местная железнодорожная станция — сама обращается к поэту, в ее словах слышится мудрость старшего поколения. Мне нравится, как станция просит героя покинуть дом и идти к неизведанным, неясным горизонтам:

«…Ты не горюй, сынок, что не ответил
на тот вопрос, что задан был тебе.
Ты потерпи, ты вглядывайся, слушай,
ищи, ищи.
Пройди весь белый свет.
Да, правда хорошо,
а счастье лучше,
но все-таки без правды счастья нет.
Иди по свету с гордой головою,
чтоб все вперед —
и сердце и глаза,
а по лицу —
хлестанье мокрой хвои,
и на ресницах —
слезы и гроза.
Люби людей,
и в людях разберешься.
Ты помни:
у меня ты на виду.
А трудно будет
ты ко мне вернешься…
Иди!»
И я пошел.
И я иду.

Здесь так много замечательных советов на тему счастья, любви, путешествий, людей — тут практически все, о чем следует думать, и всего в нескольких коротких строчках. Меня всегда поражало, с каким великодушием ожившая станция Зима просит поэта покинуть ее. Когда она говорит о необходимости оставить свои истоки, свои корни и двигаться вперед, ее слова напоминают слова идеального родителя — в том плане, что родитель, который действительно любит своего ребенка, отпустит его, сделает все возможное, чтобы он уехал, в то время как неуверенный в себе человек ради собственного блага заставит свое дитя остаться. «А трудно будет, ты ко мне вернешься, — говорит станция, заклиная его уехать и посмотреть мир за порогом отчего дома. — Иди!» В этой позиции есть зрелость и бескорыстие. Станция Зима заботится лишь о судьбе поэта и думает о том, что для него лучше.

Поэма призывает нас двигаться в неизведанное — прочь из дома, от себя к другим. Это призыв выйти из зоны комфорта, географически и психологически, и исследовать новые места, которые могут напугать, удивить или испытать нас на прочность. Эта идея применима и к моим мыслям о писательстве и искусстве.

Аля Аль-Асуани — один из главных современных египетских писателей, его роман «Дом Якобяна» считается самым громким арабским романом ХХI века: он переведен на 34 языка, в том числе на русский. Несмотря на популярность своих произведений, Аль-Асуани не бросает и свою постоянную работу: он практикующий стоматолог. Также он активно участвует в политической жизни Египта. Знаковым произведением для него стали «Записки из Мертвого дома» Федора Достоевского. По словам Аль-Асуани, эта книга учит читателя понимать людей, а не судить, и не делить мир на черное и белое.

В «Записках из Мертвого дома» Достоевский рассказывает о том, как четыре года прожил на каторге в Сибири. Это было настоящей мукой, а поскольку он происходил из благородной семьи, другие арестанты всегда чувствовали себя неловко в его компании. В то время в России каторжников разрешалось пороть, и Достоевский описывает это наказание с большим чувством. В конечном счете именно благодаря этой книге император отменил порку, так что произведение сыграло важную роль в развитии российского общества.

В романе есть сцена, где умирает молодой арестант. В это время стоящий рядом каторжник начинает плакать. Нельзя забывать о том, что это люди, которые совершили страшные преступления. Автор описывает, как унтер-офицер с недоумением смотрит на него. И тогда он говорит:

«Тоже ведь мать была!»

«Тоже» играет важную роль в этом предложении. Этот человек совершал преступления. Он не приносил пользы обществу. Дела его были ужасны. Но он тоже человек. У него тоже была мать, как и у всех нас. Для меня роль литературы заключается в этом самом «тоже». Это значит, что мы поймем, мы простим, мы не осудим. Мы должны помнить, что люди по сути своей не плохи, но они могут совершать дурные поступки при определенных обстоятельствах.

Например, неверность супруга мы обычно считаем чем-то плохим. Но существует два шедевральных романа, которые отказываются осуждать такое поведение: «Анна Каренина» и «Мадам Бовари». Авторы этих произведений стараются объяснить нам, почему героини изменили мужьям. Мы не судим их, мы пытаемся понять их слабости и ошибки. Книга — это не средство осуждения, это средство понимания человека.

Соответственно, если вы фанатик, то никогда не сможете оценить литературу по достоинству. И если вы цените литературу, то никогда не станете фанатиком. Фанатизм делит мир на черное и белое: люди бывают либо хорошими, либо плохими. Они либо с нами, либо против нас. Литература — полная противоположность такому мировоззрению. Она представляет перед нами широкий спектр человеческих возможностей. Она учит нас чувствовать чужую боль. Когда вы читаете хороший роман, то забываете о национальности героя. Вы забываете о его религии. О его цвете кожи. Вы просто видите человека. Вы понимаете, что это человек — такой же, как и вы. Поэтому благодаря книгам люди могут стать лучше.

7 самых романтичных книг русской литературы

Книги на распродаже | © Ginny / WikiCommons

Есть темы, которые никогда не устаревают, и темы, которые действительно универсальны — и любовь определенно занимает первое место в обоих этих списках. Пожалуй, немногие писатели умеют передавать на бумаге разные оттенки любви лучше, чем русские. Вот наша подборка самых романтических книг русской литературы.

Лев Толстой был мастером написания психологически сложных персонажей, и Анна Каренина тому яркий пример.В произведении рассказывается о любви Анны Карениной к Алексею Вронскому, отсутствии любви к мужу Алексею Каренину и абсолютной преданности сыну. У нее не может быть всего и, как это часто бывает в русской литературе, счастливого конца не бывает.

Анна Каренина Льва Толстого | © Издано Vintage Books в 1877 г.

«Мастер и Маргарита » — возможно, один из самых важных русских романов 20-го века. Это русский пример магического реализма, где коты ездят на трамваях, а деньги падают с неба.Одним из многочисленных переплетающихся сюжетов романа является история любви Маргариты к Мастеру, писателю, опасающемуся собственных идей. Благодаря огромной жертве Маргариты роман Мастера не исчезает, и они вместе могут быть в безопасности навсегда.

Мастер и Маргарита Михаила Булгакова | Предоставлено Vintage Books

Дама с собачкой — один из самых известных рассказов Антона Чехова и, по мнению Владимира Набокова, один из лучших когда-либо написанных рассказов. В нем рассказывается о рождении неожиданной любви, любви, которую ни одна из вовлеченных сторон активно не искала. Дмитрий и Анна, оба несчастливые в браке, проводят отпуск в Ялте без супругов. Они встречаются и заводят роман, который, по их мнению, закончится, когда они уедут. Роман заканчивается, а чувства остаются. Антон Чехов — мастер лаконичных описаний, которые передают гораздо больше, чем просто слова, поэтому эта история наверняка вас так или иначе тронет.

Дама с собачкой по Anton Chekhov | © Предоставлено Penguin Random House

Из всех литературных жанров поэзия лучше всех передает чувства. Лирический язык и тонкий голос Цветаевой в избранных ею стихах тронут даже самые сдержанные души. Цветаева писала о любви, горе и разочаровании, а также о абсолютной влюбленности и бабочках в животе. Цветаева — поэт, который будет держать вас за руку на любом этапе ваших отношений.

Избранные стихи Марины Цветаевой | © Предоставлено Penguin Random House

Роман-эпопея Пастернака «Доктор Живаго» — один из шедевров русской литературы. Она получила международное признание и была удостоена Нобелевской премии по литературе. Это эпическая история, действие которой происходит во времена величайших потрясений в истории России: события разворачиваются на протяжении Ноябрьской революции и гражданской войны. В романе рассказывается история врача Юрия Живаго, его любви к жене и к возлюбленной, которые встретились в пылу фронта.Мучения войны переплетаются с муками души Живаго, разрывающейся между двумя любимыми женщинами. Доктор Живаго — мелодрама высочайшего качества.

Доктор Живаго Борис Пастернак | © Предоставлено Penguin Random House

Владимир Набоков известен в англоязычном мире благодаря скандальному роману Lolita . Однако Набоков написал гораздо больше, чем просто это. На протяжении всей своей карьеры он продолжал писать отличные короткие рассказы. Большинство из них он написал на русском языке.То, что Набоков всю жизнь был поклонником Чехова, ясно видно из его произведений. В рассказах Набокова нет ни одного лишнего слова, они лаконичны, но образны, показывают те грани любви, которые редко привлекают внимание общественности. Его рассказы — очень необычный остров в океане русской литературы, и их, безусловно, стоит прочитать.

Рассказы Владимира Набокова | © Предоставлено издательством Penguin Random House

Самый популярный рассказ Ивана Тургенева, Первая любовь , рассказывает историю несчастливого первого увлечения мальчика женщиной постарше.Объект его вожделения не отвечает взаимностью на его чувства, она высмеивает его за них. Мальчик в конце концов выходит невредимым, однако история имеет для нее трагический конец. Первая любовь — это история, рассказанная в превосходной форме. Каждый, кто когда-либо был влюблен, может найти в нем отражение частички себя.

Первая любовь и другие рассказы Ивана Тургенева | © Предоставлено Penguin Random House

Изучение его/ее библиотеки: Чтение и книги на русском романсе

Как отмечают такие ученые, как Лора Виванко, Тамара Уайт, Сара Франц и Эрик Селинджер, метафизические мотивы и литературные отсылки играют важную роль во многих современных американских и британских любовных романах (Vivanco 109–150; Frantz & Selinger 1–2 ). [Конец страницы 1] ; Уайт 218-228).Так же, как Татьяна исследует библиотеку Онегина в романе Александра Пушкина « Евгений Онегин » («Евгений Онегин»), герои и героини современных англоязычных любовных романов часто узнают друг о друге, просматривая и даже читая книги друг друга (Пушкин, гл. 7, XVII-XXV). Общие литературные вкусы или способность дополнять цитаты друг друга могут сигнализировать о совместимости, а также могут, особенно если цитируется классическое произведение, такое как шекспировская пьеса, помочь бороться с предрассудками, в соответствии с которыми писатели романов и читатели не обладают литературной изысканностью (Осборн 47-47). 50; Уайт 219-221).Сам жанр любовной фантастики, как указывает Виванко, представляет собой один из наиболее распространенных подтекстов в современных британских и американских любовных романах (109–150). Героини часто изображаются страстными читательницами романов: их полки и электронные книги забиты популярными романами, часто в том же поджанре, что и книга, в которой они появляются (см. , например, Hartnady 152; Rivera 155, 262). Они ссылаются на любимых авторов и сравнивают свою ситуацию и свою вторую половинку с деталями сюжета и персонажами из любимых книг.

Конечно, как указывает Дана Полан, в некоторой степени «саморефлексивное измерение» представляет собой «повторяющийся аспект популярной культуры» (175). Тем не менее, может быть, стоит подумать, достаточно ли такого общего наблюдения, чтобы объяснить вид подробных ссылок на конкретных авторов и произведения, которые часто появляются в современной англоязычной романтической прозе, которые имеют потенциальные коммерческие, а также литературные функции. Ссылаясь на романы более авторитетного автора в определенном поджанре, писатель может побудить поклонников считать ее произведения похожими, тем самым эффективно отстаивая свое место в определенной категории (например, Dare, местоположение 818-819). .Писатели также иногда используют отсылки и даже заимствованные персонажи или настройки для перекрестного продвижения работ друг друга (например, Блейк 276). Нередко персонаж из опуса одного автора переходит в вымышленный мир, созданный другим: такие связи часто предназначены для того, чтобы познакомить поклонников с новым писателем романов, точно так же, как публикации в Facebook, которые писатели публикуют, отмечая романы, выпущенные профессиональными друзьями. часто являются расчетными и обратными. Такие организации, как Romance Writers of America, и форумы, такие как Romance Divas, поощряют авторов к созданию сетей, наставничеству новых голосов, перекрестному продвижению романов друг друга и созданию сообщества с другими писателями и фанатами с помощью социальных сетей и на отраслевых мероприятиях. (например, см. записи панелей RWA 2016 г., сделанные Чейзом и Воном, 53:15–55:00; Харбер и др. 38:30–41.00).

Учитывая огромную роль, которую такие профессиональные организации и форумы играют в индустрии любовных романов на основных англоязычных рынках, можно, возможно, спросить, способствовали ли ценности и привычки, которые они прививают писателям, самореференциальности любовных романов? сам роман. Будут ли те же паттерны литературных отсылок доминировать в любовных романах, написанных за пределами этих профессиональных сетей? Появляются ли аналогичные элементы в местных формах любовной фантастики, которые возникают, отчасти в подражание западным образцам, в таких странах, как Россия, Китай и Турция, или представляют собой метахудожественные аллюзии на жанр любовной фантастики, значительно более распространенный в англоязычной литературе? книги, написанные для основных западных рынков? Эта статья призвана открыть дискуссию по этим вопросам, рассматривая модели литературных отсылок в недавних русскоязычных любовных романах.Опираясь на данные, полученные в результате изучения сорока оригинальных русских романтических произведений, я покажу, что в целом русский жанр менее самореференциален, чем его западный аналог. Русские писатели реже ссылаются на чтение и книги, чем западные авторы; более того, литературные аллюзии, которые все-таки появляются в их произведениях, сосредоточены преимущественно на классике или на советской художественной литературе и поэзии, а не на романтических произведениях. Массовая культура, когда она фигурирует в исконно русских любовных романах, обычно представлена ​​аллюзиями на российские и западные телесериалы, мультфильмы, сказки, популярные песни, блокбастеры, а иногда и на известные романы ужасов или детективы (например, Стивена Кинга). или Артур Конан Дойл), а не другие любовные романы.

Если принять во внимание нынешнее состояние издания романов в России, то это, пожалуй, неудивительно. Как я объясню более подробно ниже, романтическая проза остается в России относительно незрелым жанром с аморфными границами. Российские писатели не получают такого наставничества и ознакомления с лучшими практиками и жанровыми нормами со стороны профессиональных организаций, писательских форумов и издателей, которые помогли на Западе превратить любовную литературу в четко определенную отрасль и сообщество.Более того, читатели русских романсов меньше связаны друг с другом и с писателями, чьи произведения они читают. Таким образом, романтическая проза представляет собой гораздо менее стабильную точку отсчета, чем другие формы литературного произведения. Когда они включают в свое произведение конкретные культурные отсылки, авторы русских романсов обычно ссылаются на тексты, которые лучше подходят для того, чтобы служить общей основой в современной русской культуре: прежде всего и самое главное, канон западной и русской литературной классики, знакомый многим читателям. из школьной программы, но и, в меньшей степени, литературных авторов советского периода, а также популярных теле- и кино.Такие отсылки эффективно вписывают коренные русские любовные романы в более широкие литературные и культурные рамки, а не выделяют их как определенную форму, требующую самореференциальной аллюзии. Отсылки к классике и художественной литературе в русских любовных романах часто кажутся расчетливыми, чтобы подчеркнуть тот факт, что и читатели, и авторы романов представляют собой часть более широкого литературного диалога и что роман как жанр затрагивает те же проблемы и темы, что и другие более ранние формы. литературы, только с несколько иной точки зрения. В этом смысле эти аллюзии действуют так же, как ссылки на Шекспира и других классиков, которые часто появляются в западной романтической литературе. Они неявно защищают ценность любовных романов и опровергают стереотипы, предполагающие, что и читатели романов, и писатели романов плохо образованы, им не хватает литературной искушенности, и они ценят книги исключительно как источник дешевого развлечения (Осборн 47–50; Уайт 219–221).

Изучая местные романтические традиции, вдохновленные западными образцами, я иду по стопам таких ученых, как Джульетта Флеш, Анник Капелле и Ева Хеммунгс Виртен, которые исследовали австралийскую, французскую, голландскую и шведскую любовную литературу соответственно.Как и эти ученые, моя работа рассматривает то, как форма любовной фантастики, впервые появившаяся на англоязычных рынках, «одомашнивается», когда она экспортируется в новые страны. Как отмечает П. Аласутари, «внешние модели никогда не принимаются просто так; когда они превращаются в реальные практики и включаются в местные условия, их значение и последствия отличаются от первоначального плана» (67). Исследования одомашненных ответвлений импортированной литературной формы часто требуют определенной степени обобщения, поскольку они отображают очертания жанра в рамках одной культуры и/или служат для ознакомления международного сообщества ученых с категорией текстов, которые могут быть трудными. к доступу из-за языковых барьеров или просто неизвестных за пределами страны их происхождения.Тем не менее, здесь я попытался сбалансировать необходимость предоставления общей информации о жанре любовной фантастики в России с более конкретным прочтением отдельных романов. Я признаю, что, как отмечали Франц и Селинджер, Мэри Блай и Флеш, научные исследования в области любовной фантастики временами страдали из-за того, что ученые слишком часто формулировали аргументы как обсуждение жанра в целом и прилагали слишком мало усилий, чтобы провести различие между отдельными книги и писатели (Франц и Селинджер 5; Блай 60; Флеш 11). [Конец страницы 3]

В первых разделах этой статьи я делаю общие наблюдения о моделях литературных и культурных аллюзий, основанные на обзоре сорока русских романов, большинство из которых были опубликованы после 2005 года. период становления романса (1990-е и начало 2000-х), потому что я хотел выявить закономерности литературных аллюзий в жанре, который существует сейчас. Отбирая книги, я старался включать в себя целый ряд поджанров (исторические любовные романы, романтические триллеры, романтические комедии и романы о паранормальных явлениях), произведения особенно популярных и признанных русских авторов, а также произведения, рекламируемые или названные таким образом, чтобы они явно связывали их с традиция западного романа.Например, я включил несколько заглавий из серии оригинальных русскоязычных романов «Русский арлекин», которая была выпущена Центрполиграфом, российским лицензиатом «Арлекина», а также выбрал несколько романов, потому что в их рекламе упоминались известные британские и Американские авторы романов. Я относительно поздно принял решение добавить к моему исследованию работы, рекламируемые способами, которые напоминают традицию западного романа. Многие из первых русских романов, которые я читал, разительно отличались от этого западного образца. Я хотел удостовериться, что эта закономерность не является простым совпадением в результате моего выбора сэмплов, поэтому я искал работы, которые, как мне казалось, больше соответствовали западным жанровым нормам. Однако даже эти тексты, как покажут примеры, которые я приведу ниже, часто в важных отношениях расходились с западной романтической традицией.

После описания общих характеристик образца из сорока книг, с которым я работал над этим проектом, я привожу более подробный анализ литературных отсылок, использованных в двух полюбившихся книгах: « Нежный фрукт » Галины Куликовой (« Нежный фрукт »). и Синдром Настасьи Филипповны ( Синдром Настасьи Филипповны ) Натальи Мироновой , которые выдержали несколько изданий.Чтобы обеспечить некоторый контекст для этой дискуссии, я начну с краткого описания возникновения и эволюции российского рынка романтической литературы. Очевидно, рассказ о том, как складывался русский романс под влиянием как зарубежных, так и отечественных литературных предшественников, мог бы составить целую монографию. Здесь я ограничусь изложением того, что я считаю наиболее существенными аспектами этой темы, с прицелом на читателей, не имеющих достаточных знаний о русской популярной культуре и массовой художественной литературе.Основная часть этой статьи посвящена проблеме литературных отсылок в современных массовых русских любовных романах.

Любовная литература на российском рынке

Любовная литература для массового зрителя имеет в России относительно недолгую историю. В коммунистический период советских читателей учили «рассматривать культуру в целом и литературу как нечто большее, чем просто развлечение» (Баркер 14). И государственные деятели, и представители интеллектуальной элиты с тревогой реагировали на народное увлечение «бульварной литературой» в переводе с западноевропейских языков, опасаясь, что такие названия подавят интерес к более полезным формам художественной литературы, в том числе к классикам русской литературы, которые, с точки зрения государства, могли бы вдохновить граждан Советского Союза на патриотизм, и идеологически правильные советские романы в официально санкционированном стиле социалистического реализма. Хотя, как отмечает Катарина Теймер Непомнящий, советские писатели при поддержке государства выпускали несколько «красных» детективных, шпионских и криминальных романов, особенно в послесталинские десятилетия, и советское издательство тоже [Конец страницы 4] напечатал некоторые классические западные детективы и детективные романы (например, Агату Кристи) в переводе, в Советском Союзе не существовало реального эквивалента западной любовной фантастики (162-165; Макарова, «Любовный роман», 75). Приоритет личного семейного счастья в этом жанре плохо сочетался с официальной советской культурой, где другие ценности, в том числе коллективная борьба и самопожертвование ради государства, как правило, занимали передний план.Отдельные экземпляры любовных романов на английском или немецком языке действительно могли, как предполагает Джуди Марголис, попасть в Восточную Европу в качестве контрабанды, привезенной вернувшимися путешественниками или посылками из-за границы, но в самом Советском Союзе языковой барьер означал бы, что такие копии имели более ограниченное влияние, чем в Восточной Германии (58).

Западные любовные романы массово вышли на российский рынок лишь в 1993 г., через два года после распада Советского Союза и через четыре года после падения Берлинской стены ; Ловелл 137, 196).[1] «Арлекин», который, как сообщает Марголис, отправил грузовики с 720 000 экземплярами романов, опубликованных в Западной Германии, в Восточную Германию в качестве жеста доброй воли, как только рухнула Берлинская стена, как сообщается, решил отложить свой въезд в Россию, потому что хотел чтобы провести кампанию «в самый раз». Генеральный директор Брайан Хики объяснил: «Если бы мы облажались в Венгрии, это не было бы концом света. Но у России слишком большие возможности» (Марголис, 57). Когда «Арлекин» все-таки вышел на российский книжный рынок, он столкнулся с серьезными проблемами с распространением и обнаружил, что его первоначальная прибыль неутешительна (Grescoe 261–264; Markert 189–190).Тем не менее, самые ранние переводы романов об Арлекине и произведения таких авторов, как Барбара Картленд, которые поступили в российские книжные магазины примерно в тот же период, продавались достаточно хорошо, чтобы почти сразу вдохновить отечественных подражателей. Однако изначально многие русскоязычные художественные произведения, продаваемые в категории романов, мало походили на западные романы для массового рынка. В исследовании читательских привычек россиян на рубеже XXI века, опубликованном Российской национальной библиотекой в ​​2014 году, отмечается, что, стремясь угнаться за трендом и войти в категорию, российские издатели иногда переупаковывали классику и современные литературные романы — как западные, так и западные. а русские — как романсы.Произведения Ги де Мопассана, Вячеслава Шишкова, Джона Фаулза и Ромена Гэри продавались как «романсы» в 1990-е годы ( Читающая Россия 179, сноска 42).[2]

Русские писательницы, начавшие писать оригинальные любовные романы в 1990-х годах, также не придерживались строго западных моделей, часто не в состоянии даже обеспечить HEA (долго и счастливо), который представляет собой основное требование жанра (Черняк 161). Отмечая это несоответствие, некоторые ранние русские комментаторы утверждали, что романтика как форма была чисто западной, а «русская почва» была «не подходящей средой для развития любовных историй, которые заканчиваются счастливо (и должным образом)» (как сообщалось в Читающей России ). 180, сноска 45).Исследователи из Российской национальной библиотеки в 2014 году поддержали такие взгляды, отметив:

По-видимому, англо-саксонская культура более приспособлена к возникновению и развитию такого рода литературы: наблюдаемый в ней баланс искренности и сдержанности нарушается в любой другой культуре, в результате чего возникают либо эротические (Франция, Италия), либо сентиментальные (Германия) ) романы — другими словами, совершенно другой жанр. Точно так же русские любовные романы становятся либо криминальными, либо психологическими.( Читаущая Россия 180, фн. 45)

Примечательно, что ни криминальные, ни психологические романы обычно не заканчиваются идеальной романтической гармонией и обязательствами. [Конец страницы 5]

Отчасти, конечно, русская романтическая проза отличалась от своего западного предшественника тем, что на нее влияли как отечественные, так и иностранные тексты и жанры. Шаблонные соцреалистические сюжеты о женщинах-героях, преодолевающих препятствия и помогающих строить социализм по одному заводу или трактору, городские романы Юрия Трифонова и, самое главное, высокая литературная женская проза позднесоветского периода таких авторов, как Наталья Баранская и Я. Грековой, в которой описывалась повседневная жизнь обычных русских жен и матерей, все смешалось с новой импортированной формой любовной прозы, чтобы создать гибридный жанр (о «главном сюжете», очевидном в большинстве соцреалистических романов, см. Кларк; о русской женской прозе и поэтику повседневности см. у Сатклиффа). Такие романы, как правило, подчеркивали борьбу героини (на работе, на поле боя или против суровых реалий советской внутренней экономики — в зависимости от типа книги). В той мере, в какой романтическая любовь вообще фигурировала в них, она обычно играла второстепенную роль: была наградой за упорный бой, а не основным мотивом или целью героини.

Хотя за последние двадцать пять лет коренные русские романы, возможно, приблизились к своим западным аналогам, и теперь, конечно, часто встречаются романы со счастливым концом в западном стиле, различия сохраняются. Романы, выпущенные в виде романов некоторыми из самых популярных русских писателей в этой категории, например, Татьяной Веденской и Екатериной Вильмонт, содержат сюжеты, в которых герой появляется только на 69% сюжета, а героиня циклически повторяется. романы с несколькими женатыми мужчинами, прежде чем найти пару на всю жизнь, герой сыграл неблагородную роль в деле об опеке, прежде чем сделать предложение (подкуп свидетелей, чтобы поддержать заявления алкоголика, брошенного отца), или главная героиня остается в конфликте по поводу своего романтического выбора даже в конце романа — все сюжетные элементы, не поддающиеся ожиданиям преданного читателя западного романа («Веденская», «Девушка с амбициями »; Н.Миронова, В ожидании Айвенго ; Вильмонт, У меня живет жирафа ).

Некоторые отличительные черты русской романтической литературы, несомненно, отражают реальные культурные различия и влияние отечественной литературы, но, вероятно, свою роль играет сохраняющаяся нестабильность в том, как в России определяется сама категория. Хотя любовная литература вот уже двадцать пять лет представляет собой один из самых популярных сегментов российского книжного рынка, уступая место в художественной литературе лишь детективным романам и классике, в русском языке до сих пор нет для нее общепринятого термина (Макарова, «Любовный Роман», 71). Фразы « любовные романы » (любовные романы), « женские романы » (женские романы) и « сентиментальные романы » (сентиментальные романы) взаимозаменяемы для обозначения категории. В 2017 году «Книга.com», один из ведущих интернет-магазинов книг на рынке русской эмиграции в США, использовал термин « сентиментальные романы » для физических копий и « любовные романы » для своих электронных книг. книжный раздел. Вместе термины « любовные романы », « женские романы » и « сентиментальные романы » охватывают не только западные любовные романы, но и целый ряд родственных материалов, которые на Западе могут быть классифицированы как « цыпленок лит» или «женская литература», а также все русские произведения, в чем-то похожие.[3] Примечательно, что Людмила Улицкая, пожалуй, самый известный автор высокой литературы в России на сегодняшний день, отмечала в интервью, что она публикует свои работы в «Эксмо», ведущем российском издательстве как массовой, так и любовной литературы, потому что считает это способ охвата более широкой аудитории (Сатклифф 134). В российских книжных магазинах ее книги обычно стоят на полках рядом с любовными романами.

Потому что ни один онлайн-дистрибьютор не доминирует в России так, как Amazon в США.S. и отзывы читателей разбросаны, а не сосредоточены на крупных сайтах, [End Page 6] поиск информации об авторах и названиях пугает. Немногие авторы романов в России присутствуют в социальных сетях; многие действуют эффективно анонимно, даже не размещая биографии на веб-сайте своего собственного издателя. Возможно, у них мало финансовых стимулов для этого: до 92% скачиваний книг в России являются пиратскими, а популярные названия часто появляются в Интернете в нелегальных копиях, прежде чем они попадут в книжные магазины, поэтому написание книг даже для очень известных авторов приносит прибыль. возмутительно мало денег (Руссо; «Саймон Данлоп»; Книжный рынок России 82; «Почему питерские литературные»).Интернет, который способствовал буму русской романтической фантастики, начавшемуся в середине 1990-х годов, облегчая для новых писателей распространение популярных романов, а читателям — находить их, наоборот, в некотором смысле сдерживал развитие жанра, для большинства авторов невозможно получить прибыль.

Кроме того, писатели-романы, возможно, пользуются в России еще меньшим уважением, чем на Западе: запретительное отношение к чтению, восходящее к советскому периоду, при Путине все больше возрождается.На форумах и конференциях в последние годы российские культурные деятели неоднократно выражали озабоченность тем, «что основной функцией книг» стала «развлекательная», часто выделяя любовные романы за конкретный позор (Ческис). Например, Александр Кибовский, начальник Департамента культуры города Москвы, в марте 2016 года прокомментировал политику комплектования библиотек следующим образом:

Всегда будет читательский спрос на литературу, такую ​​как любовные романы. Ничего не имею против методических рекомендаций, книг на темы типа «Как удержать сбежавшего мужа.Это тоже, наверное, полезная информация. Есть спрос и на такую ​​литературу. Но все мы говорим, что библиотеки — это центры распространения качественной информации. Не надо подыгрывать читателям: у библиотек более высокая миссия. По этой причине библиотеки не должны [ниже себя] конкурировать по качеству с сетями книжных киосков. («Кибовский»)

«Год литературы», кампания 2015 года по популяризации литературы и чтения, санкционированная президентом Путиным и активно продвигаемая в российских СМИ, в частности, полностью сосредоточенная на классике и современной высокой литературе («божественная литература»).Теперь это ежегодное мероприятие, оно в значительной степени сохраняет этот акцент на высокой, а не на массовой литературе.

Фрагментация российского рынка, отсутствие информации об авторах и названиях, безудержное пиратство и пренебрежительное отношение к любовным романам в русской культуре, вероятно, играют определенную роль в препятствовании консолидации жанра. Даже сейчас, спустя двадцать пять лет после того, как романтическая литература появилась на российском рынке, почти любой современный русскоязычный роман с центральным женским персонажем и романтическим элементом может продаваться как часть этой категории. Тем не менее оригинальные русские романы постепенно завоевывают популярность у читателей. Русские авторы романов, такие как Екатерина Вильмонт, теперь регулярно присоединяются к популярным западным авторам (Джоджо Мойес, Э.Л. Джеймс, Нора Робертс, Элоиза Джеймс) в списках бестселлеров ( Книжный рынок России 65; см. также Статистические показатели за 2012–2017 гг.) . Не исключено, что со временем продажи отечественных русских романов превзойдут продажи иностранных переводов, как это было в случае с детективными романами, хотя до сих пор этого не произошло.В 2016 г. было продано почти в два раза больше экземпляров переводов иностранных романсов, чем оригинальных русских произведений («Выпуск книг»). [Конец страницы 7]

Литературные отсылки в русских любовных романах

Поскольку русская любовная литература как категория остается такой аморфной, такие произведения редко бывают самореференциальными, как это часто бывает в англоязычных любовных романах. Героини русских любовных романов гораздо реже, чем их американские коллеги, изображаются читательницами, а когда держат книгу в руках, то часто скромно прячут от нас ее корешок.Когда злой двоюродный брат спрашивает героиню Юлии Климовой «, действуй, принцесса!» (Деиствуй, Принцесса!) какие книги она читает, отвечает сначала «Все и вся», а потом уже конкретнее: «Приключенческие романы». Когда ее многозначительно спросили, читает ли она также любовные романы, она, наконец, признается: «И это тоже», но не сообщает подробностей (глава 8, локация 2363-2373). Героиня романа Натальи Доманчук « Не называй меня глупой » — писательница, но рассказы, которые она сочиняет и которые вставлены в роман, относятся к категории ужасов, а не романтики.В «Любовь и предрассудки » (Любовь и предрассудки), историческом романе с викторианским сеттингом, написанном двумя русскоязычными авторами, использующими вызывающий воспоминания псевдоним Эмилия Остен, книги фигурируют только как защитное оружие в сцене близкого изнасилования в библиотека. [4] Помимо названия и псевдонима авторов, которые для российских читателей представляют собой смесь Эмили Бронте и Джейн Остин, никаких ссылок на Остин, автора, которого Памела Реджис называет «мастером любовного романа», не существует. найти (75).Возможно, этому повезло: другой роман того же дуэта, Шелк для истинной леди (Шелк для истинной леди), заимствовал как сюжетные элементы, так и целые отрывки из Золя Дамское наслаждение (Lady.webnice.ru, комментарии читателей об Эмилии Остен). В романе Екатерины Бобровой « Риль: Любовь дракона » (Риль: Любовь дракона), романе об оборотнях драконов, также мало упоминаний о книгах и чтении, если исключить сборники магических заклинаний и начальную обстановку, напоминающую знаменитый Хогвартс. Школа романов о Гарри Поттере .Героини русских романсов могут задаваться вопросом, когда придет их «принц», но обычно они делают это в терминах, напоминающих стандартные сказки или колонки с советами по свиданиям из женских журналов, а не конкретно любовную литературу («Веденская», глава 5, локация 3798–3801, 6643-6648; Корсакова 80; Е. Миронова адрес 1031-1036).

Аллюзии на каноны литературной классики, как русской, так и западной, которые были бы особенно знакомы большинству российских читателей среднего возраста как наследие стандартизированной учебной программы в советских школах; упоминания диссидентских произведений, запрещенных в советский период; и даже цитаты из произведений второстепенных советских писателей встречаются чаще, чем ссылки на любовные романы в русских любовных романах.Например, хотя рассказчик «» Екатерины Вильмонт «Она оказалась блондинкой!» (Нашла себе блондинка!) — писательница, которая надеется превратить устно рассказанную любовную историю молодого знакомого в роман, сама книга пропитана отсылками к классике, а не к любовным романам. Младшая, Таня, сравнивает рассказ о своем бедном сельском детстве с автобиографическим произведением великого писателя-социалиста Максима Горького « Мои университеты » (Мой университет), а также перечисляет запрещенные книги, которые она читала в подростковом возрасте. такие как Солженицын Первый круг (8, 35).В произведении Татьяны Алюшиной « Девочка с проблемами » («Девушка с проблемами») герой и героиня обмениваются цитатами из стихов Леонида Филатова и Корнея Чуковского, известного советского актера, имевшего литературный успех и главного детского поэта России. соответственно, а также ссылки на советские и американские фильмы и постсоветские телесериалы (61, 155, 101, 159, 203, 304). [Конец страницы 8]

Отсылки к фильмам и телевизионным программам довольно часто встречаются в русских любовных романах.В книге Галины Куликовой « Помолвка на троих » («Одна помолвка на троих») упоминаются «Унесенные ветром », «Шофер мисс Дейзи» и «Призрак оперы », а также цитаты из Николая Гоголя и Гомера. как намеки на Шекспира, Эдгара Аллана По и Александра Дюма. В книге напрямую упоминаются только два автора массовой фантастики: Стивен Кинг и Артур Конан Дойл (62, 117, 171, 200, 232, 235, 308, 148, 192). В фильме Елены Булгановой « Первый холостяк страны » («Первые жены страны»), появившемся в недолговечном сериале «Русский арлекин», выпущенном Центрполиграфом, герой и героиня встречаются на телестанции: он известный актер , и она фанатка с его фотографиями по всей комнате и одержима американским телесериалом Lost .Единственная конкретно упомянутая книга — известный теоретический труд о театре, который героиня читает в рамках своих усилий найти общий язык с героем (локация 600-601).

Нежный плод и Синдром Настасьи Филипповны , два романа, которые я более подробно рассмотрю ниже, в какой-то степени можно отнести к исключениям из общей схемы, которую я обрисовал здесь, поскольку они включают более расширенные ссылки на чтение и книги. чем это характерно для русских любовных романов и хотя бы упомянуть популярную романтическую прозу.В каждом из них также есть ключевая сцена из личной библиотеки героя, в некотором смысле отражающая классический отрывок из «Евгений Онегин» , в котором влюбленная героиня Татьяна Ларина исследует библиотеку одноименного героя в поисках подсказок относительно его истинной природы в том, что он делает. читает и следы от миниатюр, которые он оставляет на полях книг. Однако даже в «Нежный фрукт » и «Синдром Настасьи Филипповны » отсылки к высокой литературе значительно многочисленнее и детальнее, чем к жанру любовной фантастики.

Галина Куликова
Нежный фрукт

Галина Куликова прежде всего известна российскому читателю как автор ироничных детективных романов, но в последние годы она также написала романтические комедии, многие из которых своим тоном и использованием знакомых сюжетных элементов напоминают позднесоветские комедийные фильмы. [5] Ее роман Tender Fruit представляет собой одну из ее первых попыток написать романтическую комедию. Когда он впервые появился в 2009 году, на его обложке были изображены кошка и фрукты, что явно не указывало на то, что это роман; более поздние издания включают обложки с изображением гетеросексуальной пары, а также расширенное название « Соблазнение холостяка» или «Нежный фрукт » — изменения, которые более четко обозначают книгу как любовную фантастику в западном стиле. [6] Все последние издания ромкомов Куликовой четко обозначены в правом верхнем углу обложки фразой «Хорошее настроение гарантировано», которая фактически обещает счастливый конец.

По своей сюжетной линии « Нежный фрукт» напоминает самый популярный российский новогодний фильм всех времен, классический телевизионный фильм 1975 года « Ирония судьбы, или С легким паром» (Ирония судьбы, или С легким паром). !). В книге Куликовой Дмитрий Грушин, профессор физики, не сумевший найти любовь, соглашается по предложению своей племянницы жениться на Любе, ее знакомой, провинциальной библиотекарше.Когда Люба приезжает в Москву, она неправильно читает расплывчатый клочок бумаги с адресом своего будущего мужа и вместо этого оказывается на квартире профессора словесности Дмитрия Астраханцева. Он находится в процессе развода и ожидает, что специалист по биоэнергетике, нанятый его [End Page 9] неверной будущей бывшей женой, изгонит нечистую силу из семейной квартиры. Ее зовут Люда. Возникает большая путаница, отчасти из-за похожих имен главных героев и общей профессии двух любовных увлечений мужчин.Однако в конечном итоге Астраханцев и Люба находят романтическое счастье, как и Дмитрий Грушин, профессор физики, и Люда, специалист по биоэнергетике.

Профессора университетов и библиотекари представляют профессии, которые пользовались престижем в советский период из-за их связи с высокой культурой, но потеряли большую часть своего статуса и экономической безопасности в постсоветской России. Хотя Куликова изображает своих главных героев странно экономически благополучными, учитывая постсоветский контекст ее работы, в ранних сценах она предполагает, что ценности и привычки таких интеллектуалов расходятся с некоторыми аспектами постсоветской культуры.Впервые мы видим тридцатипятилетнюю героиню Любу, сидящую в кафе со своим другом Федором и обсуждающую свою последнюю романтическую неудачу. «Вся проблема в том, что ты работаешь в библиотеке, — услужливо объясняет Федор. «Постоянное чтение книг мешает женщине выполнять свою роль представительницы слабого пола. […] Ты окружен [книгами], что делает тебя старомодным» (58). Оставшись одна в дамской комнате после разговора, Люба ругает себя за то, что увлеклась любимыми романтическими рассказами и поверила, что с ней может случиться что-то исключительное.Отчаяние побуждает ее принять нетрадиционное предложение подруги рассмотреть вопрос о браке по расчету (61).

Войдя в квартиру профессора литературы Дмитрия Астраханцева, Люба сразу же впечатляется его обширной личной библиотекой. «До нее она видела очень редкие издания русской и зарубежной классики — она в них хорошо разбиралась. А также книги по искусству, целая коллекция старых сказок и современных бестселлеров в авангардных обложках, тщательно отобранных и расставленных по жанрам» (132).Еще до того, как Дмитрий понимает, что Люба не та, за кого он ее изначально принял, их общая любовь к книгам устанавливает прочную связь между ними. Когда он перефразирует отрывок из книги Тани Хафф «Цена крови », она сразу определяет источник цитаты и спрашивает: «Вам нравятся романы о вампирах?» Он осторожно отвечает: «Ну, вообще… В них есть некий шарм. Они полны страсти…» Затем он с тоской думает про себя:

Ни одна из женщин, которые ему нравились, никогда не была в состоянии победить Пруста и не знала, кто такие антистрафордианцы.Трудно было поверить, что специалист по биоэнергетике, появившийся из ниоткуда […], тоже мог распознавать цитаты на лету. Но, может быть, так было только с определенными видами книг? (135-136)

Затем он испытывает ее, цитируя стихотворение, бранящее лживость и подлость: «’Так часто невозможно сказать, / Какой замысел скрывается в наших душах / Даже бремя предательства не тягостно / Когда оно остается тайной’ — вы когда-нибудь пересекали эти линии? Когда Люба тут же читает по памяти следующий отрывок стихотворения и называет первоисточник — антологию, которая, как нам говорят, была издана в 1999 году несуществующим издательством «СПЛИН», — Астраханцев понимает, что, возможно, он нашел свою настоящую любовь. -матч (136).На самом деле, хоть и представлено в «Нежный фрукт » как образец бутик-издания высокой литературы, стихотворение написано самой Куликовой (Куликова, «Ваш е-мейл»). В настоящее время он обретает вторую жизнь в Интернете, где относительно часто появляется на форумах, собирающих любимые цитаты и стихи читателей, хотя источник редко указывается (см., например, форумы «Кинозал ТВ»).

Литература и книги являются ключевыми пробными камнями как для второго героя романа Куликовой, так и для первого.Дмитрий Грушин, профессор физики, понимает, что влюблен в специалиста по биоэнергетике Люду, только после того, как она сбежала из его квартиры. В поисках ее он идет на квартиру Дмитрия Астраханцева и выпрашивает информацию: «Вы ученый-гуманитарий, — умоляет он Астраханцева, — не привила ли вам мировая литература сочувствие к чувствам других? Не читали ли вы, профессор, таких замечательных произведений, как «Дама с собачкой» и «Евгений Онегин »? Неужели Пушкину, солнцу русской поэзии, не удалось растопить твое ледяное сердце?» (261) Слова Грушина имплицитно делят человечество на две существенные категории: на тех, кто знает и ценит литературу и потому понимает любовь и утрату, и на души подлые и лживые, как те, что описаны в стихотворении, которое читали вместе Люба и Астраханцев, а также как астраханцевские неверные супруг.

Неудивительно, что искренность и теплоту чувств Куликова отождествляет с любовью к литературе. В позднесоветских романтических комедиях, которые, кажется, перекликаются с ее романом, часто фигурировали образованные бета-герои и героини (инженеры, хирурги, школьные учителя) и аналогичным образом использовались отсылки к литературе. Романтические пары собирались вместе над балладами с классическими стихами в качестве текстов и просматривали библиотеки друг друга, как это часто делают герои и героини западных любовных романов (см., например, Ирония судьбы ).Что поразительно — и радикально для русской литературы — так это включение Тани Хафф, чьи книги не совсем романтические, но уж точно популярные, наряду с Пушкиным и Чеховым в список литературных увлечений, разделяемых Куликовой, профессором литературы и библиотекарем. Более того, цитата из Хаффа — первое литературное произведение, связывающее Астраханцева и Любу, что, возможно, дает ему преимущество. Это предполагает, по крайней мере, некоторое противодействие запретительному отношению к чтению, которое в значительной степени презирало популярную художественную литературу как изначально вульгарную и низкокачественную. Включение Хаффа подразумевает, что популярные жанры, а также классика могут взращивать душу, и подтверждает наличие таких названий в личных библиотеках и моделях чтения представителей даже солидных интеллектуальных профессий.

Наталья Миронова
Синдром Настасьи Филипповны

Вторая писательница, которую я обсуждаю, Наталья Миронова, использует в своих романах смесь отсылок как к классической литературе, так и к популярным жанрам таким образом, что достигается аналогичный, но более нюансированный эффект.Перед безвременной кончиной в 2012 году в возрасте 62 лет Миронова перевела на русский язык книги Норы Робертс и Сандры Браун, а также сама написала шесть любовных романов. В лучших из них Миронова соперничает с Людмилой Улицкой в ​​ее литературной изощренности и детальном изображении как позднесоветской, так и ранней постсоветской жизни. Это нигде так не проявляется, как в романе Мироновой «Синдром Настасьи Филипповны ». Название этого произведения отсылает, пожалуй, к самому известному поврежденному женскому персонажу во всей русской литературе, эффектно склонной к саморазрушению героине романа Достоевского « Идиот », которую в детстве сексуально эксплуатировали и которая осталась наполненной ненавистью и ненавистью к себе. что она не могла принять даже окончательный конец сказки для себя — замужество за богатым и добрым принцем — вместо того, чтобы погрузиться во тьму и насилие.Настасья Филипповна у Достоевского в конце концов встречает свою смерть от руки ревнивого, жестокого любовника, которого она ошибочно полагает достойным. Вторя персонажу Достоевского, и героиня романа Мироновой, и ее мать, ключевой второстепенный персонаж, в подростковом возрасте стали жертвами групповых изнасилований. Роман Мироновой описывает последствия этих травм, прежде чем провести каждую женщину через процесс выздоровления и к такому счастливому финалу, который был невозможен для героини Достоевского.

Что необычно для русского романа, мать и дочь Мироновой частично имеют африканское происхождение, и насильственные травмы, которые они переносят, явно идентифицируются как расистские нападения. В русских романах часто фигурируют героини, которых описывают как более темнокожих, чем в среднем, и которые беспокоятся, что в результате потенциальные женихи (или родственники мужа) могут счесть их нежелательными — так же, как «фигуристые» героини с изначально низкой самооценкой изобилуют в американских романах. любовные романы. Например, частично кубинские, частично грузинские и частично цыганские персонажи фигурируют в других романах, которые я читал для этого проекта.Однако немногие русские авторы выходят далеко за рамки поверхностного востоковедческого описания, использующего «горячую южную кровь» в качестве маркера романтической страсти, или глубоко исследуют расовые вопросы, как это делает Миронова (Корсакова 19; см. также Веденскую главу 4, местонахождение 5645- 5648 и Н. Миронова В ожидании Айвенго ). Более того, я не нашел других примеров полуафриканских героинь. Учитывая преобладающий в русской культуре расизм, повествовательный выбор Мироновой очень смел. Подобно роману Дженнифер Крузи «, поспорь со мной, », в котором фигурирует фигуристая героиня, «: Синдром Настасьи Филипповны » кажется созданным для того, чтобы обучать читателей и бросать вызов преобладающим стандартам красоты и предубеждений (о романе Крузи см. Крамер).К сожалению, но не удивительно, что издатель Мироновой постепенно выбеливал женские фигуры на обложках «Синдром Настасьи Филипповны » по мере выхода последующих изданий. [7]

Героиня Мироновой Юлия, как сказано в начале романа, внучка «фестиваля»: ее мать родилась на волне Всемирного фестиваля молодежи и студентов, реального исторического события, собравшего 34 тысячи посетителей из 131 страна в постсталинскую Москву в 1957 году и ненадолго наполнила город энтузиазмом международного братства.«Нет числа юных девиц, — лукаво замечает рассказчик Мироновой от третьего лица, — которые предали свою добродетель во время празднества» (27). Девять месяцев спустя дети смешанной расы, как добавляет рассказчик, во многих случаях были помещены в российские детские дома. Мать Юлии Элла, цвет кожи которой указывал на то, что ее отец, скорее всего, был африканским делегатом Фестиваля, выросла, как мы узнаем, в ужасающих условиях в детском доме, где она столкнулась как с обычным расистским пренебрежением, так и с советским лицемерием.Видеть сотрудников, которые постоянно принижали ее слезы во время показа классической музыкальной комедии 1936 года « Цирк » («Цирк»), в которой Советский Союз изображался убежищем от расизма для афроамериканцев, взбесило маленькую Эллу. Групповое изнасилование в четырнадцать лет тремя мальчиками постарше. Она клянется избегать любых связей с мужчинами и посвящает себя учебе, а затем получает стипендию в Московском университете дружбы народов, где в конечном итоге получает докторскую степень. в области африканистики и должность на факультете.У нее короткий роман со своим наставником, сочувствующим женатым преподавателем, с единственной целью забеременеть, но затем она отказывается разрешить ему любой контакт с ребенком, хотя он любит ее, предлагает бросить своего супруга и настаивает на помощи. ее в ключевых случаях. Вместо этого она воспитывает Юлию одна, преодолевая экономические кризисы, последовавшие за распадом Советского Союза, переводя деловые документы.

Когда Юлия, как и ее мать, подвергается групповому изнасилованию одноклассниками из средней школы в результате инцидента на расовой почве, ее мать чувствует огромную вину за то, что не смогла защитить ее.На первых страницах романа Мироновой мы видим итоги этой травмирующей предысторию двух поколений [End Page 12] , которая раскрывается лишь постепенно: взрослая Юлия выбрала карьеру модели высокой моды, потому что это позволяет ей держаться подальше от мужчин — они могут смотреть, но не трогать. Когда к ней подошел влюбленный Даня, инженер по компьютерным системам, она поначалу не могла ему доверять. На протяжении всей длинной центральной части романа он ждет, неоднократно предлагая свою любовь и поддержку, в то время как она, следуя образцу Настасьи Филипповны Достоевского, скатывается к еще большему самоуничижению, какое-то время работая в стриптиз-клубе, от которого она едва уклоняется. сексуальный хищник.

Долгие попытки Дании снова научить Юлию доверять перемежаются не только сценами, в которых он пытается защитить ее и помогает ей найти ресурсы, необходимые для исцеления, но и повторными ссылками на книги и разговорами о них. Вначале в романе Юлия склонна отмахиваться от мужчин, которых она встречает, бормоча «глупый бык» или как «второсортный свежий осетр» — встроенные цитаты из Анны Карениной и Булгакова «Мастер и Маргарита » соответственно — и она смотрит свысока на героинь любовных романов, которые быстро уступают ухаживаниям героев (201, 207; оригинальные контексты см. : Толстой 323 и Булгаков 205).Рассказчик отмечает:

Вот пусть такой герой с атлетической фигурой и квадратной челюстью попытается заигрывать с Юлией! […] С Юлией его история любви закончилась, не успев начаться. Она не понимала, как женщины могут терпеть мужчин. Ей даже пришло в голову, что любовные романы, возможно, сочиняют мужчины под женскими псевдонимами (219).

И все же Юлия, кажется, тоже мечтает о счастливом конце, который обеспечивают такие истории. Когда она впервые посещает квартиру Дани и видит его обширную библиотеку, большая часть которой, как нам говорят, состоит из сборников стихов, он читает ей по памяти стихотворение Александра Блока 1915 года «Соловьиный сад» («Соловьиный сад»).Юлия гневно требует знать, почему лирика поэта «Я оставила прекрасный сад и его любовь» в конце, и с досадой реагирует, когда Даня объясняет, что хорошие авторы не могут механически управлять судьбами своих персонажей и по требованию обеспечить счастливый конец. «В руках плохого автора, — отмечает Даня, ссылаясь на сюжет «Анны Карениной» , — Вронский женился бы на Анне, и жили бы они счастливо в Италии, а Каренин присматривал бы за детьми в Петербурге» (241-242). .

Конечно, ирония в том, что в очень хорошей книге Мироновой мы получаем именно такую ​​переработанную сюжетную линию — версию «Идиот », в которой Настасья Филипповна спасается и выходит замуж за своего принца. Сидя в ресторане с Даней после посещения его квартиры, Юлия понимает, что они с матерью замкнули себя стеной, не пуская в свою жизнь даже хороших людей. Однако место их уединения — в отличие от соловьиного сада, дававшего блоковскому лирическому I передышку от непосильного труда и романтического счастья, пусть и ненадолго, — не содержит ни красоты, ни покоя.«Это она и ее мать разбивали осадочные породы и тащили их к железной дороге» (249). Осознав это, Юлия рассказывает Дании свою историю и начинает терять бдительность. Хотя Юлии требуется время и помощь психиатра, чтобы научиться доверять, эта сцена приводит ее в движение к счастливой кульминации романа, двойной свадьбе Юлии и Дании и родителей Юлии, где группа играет «Some Day My Prince Will». Приходи» из Белоснежка , когда две пары вальсируют.После замужества Юлия проходит прослушивание в престижную Российскую академию театрального искусства и читает пронзительное стихотворение Марины Цветаевой 1934 года о жизни в ссылке «Тоска по родине». В своем странном, хриплом голосе, поврежденном при изнасиловании, она умудряется выразить всю отчужденность поэта, и все же находит себя обнимаемой и приветствуемой (429). Она приобрела дом и обширный круг любящих друзей, способных принять ее расу, о которых она всегда мечтала.В эпилоге Юлии, ныне театральной звезде, предлагается сыграть в фильме Достоевского « Идиот ». Когда ее мать слышит эту новость, она предостерегает Юлию: «Я просто прошу тебя: не играй в себя. Вы знаете этот мотив; это твоя роль, но это не ты», и Юлия может уверенно ответить: «Да, мама. Это не я. Я это давно понял» (443). Она освободилась от кодов классической литературы и теперь обитает в другом жанре — романе, который допускает по-настоящему счастливый конец.

Роман Мироновой читается почти как коллективная терапия: он дает положительное художественное разрешение одной из самых разрушительных сюжетных линий русской литературы девятнадцатого века и некоторых наиболее очевидных недостатков России конца двадцатого и начала двадцать первого века: расизма и сексуальное насилие, которое процветало, несмотря на лозунги равенства и братства. В романе эти проблемы и ставятся, и решаются в литературных терминах, применительно к Достоевскому, Блоку, Цветаевой, и посредством счастливого финала традиционного любовного романа.

Романтическая фантастика без сообщества романтической фантастики

И Галина Куликова, и Наталья Миронова были знакомы с традицией западного романса еще до того, как сами начали писать романсы. Миронова, как отмечалось ранее, переводила произведения некоторых из самых известных американских авторов романов, что дало бы ей прекрасную возможность впитать условности жанра. В переписке со мной по электронной почте Куликова сделала следующие комментарии о своих личных привычках чтения и истории:

В свое время я прочитала очень много любовной литературы, в том числе все доступное [на русском языке] Сандры Браун, но потом мое внимание остановилось на творчестве двух авторов: Джудит Макнот и Сьюзан Элизабет Филлипс. Я покупаю их книги, как только в наших книжных магазинах появляются переводы. Я не очень люблю романсы русских авторов; Я читала только книги своей подруги Екатерины Вильмонт, но любовными романами я бы их не назвала, а просто прозой о любви. Ирина Муравьева тоже прекрасно пишет о любви, но ее произведения во многом трагичны. Читаю Татьяну Устинову. Ее детективные романы содержат сильные любовные истории. (Куликова, «Ваш e-mail»)

Такие комментарии предполагают, что мы не должны предполагать, что русские любовные романы отличаются от своих западных предшественников, потому что их авторы незнакомы с условностями, которые управляют западной формой любовной фантастики.Русские любовные романы появились в ответ на успех британских и американских романов, а переводы импортных книг и сегодня продолжают оказывать сильное влияние на рынок, о чем свидетельствует их доминирующее положение в продажах. Другие факторы, однако, также влияют на типы романтических повествований, которые предпочитают писать российские авторы, и сыграли важную роль в процессе одомашнивания, которому подверглась романтическая литература с момента выхода на российский рынок. К ним относятся собственные литературные и культурные традиции России, экономика книгоиздания в России, особенности группировки и продажи книг в магазинах и в Интернете, укоренившиеся социальные предубеждения и отношение к чтению.

Литературные аллюзии в романах работают лучше всего, когда целевая аудитория книги знает достаточно, чтобы понять ссылки хотя бы на базовом уровне. Как отмечает Тамара Уайт, отсылки к Шекспиру особенно хорошо работают в англоязычных любовных романах, потому что они нравятся многим высокообразованным читателям романов и в то же время не отталкивают тех, у кого нет формального образования: «Шекспир легко доступен в массовой культуре» ( 220). Точно так же в западной любовной фантастике популярны ссылки на поджанры любовной фантастики и даже на конкретных авторов и названия, потому что поклонники и авторы представляют собой часть стабильного сообщества, имеют общие ориентиры и энтузиазм и могут быть связаны с одними и теми же именами.Наставничество, предоставляемое профессиональными ассоциациями, такими как «Американские писатели романов», и энтузиазм фанатов, сопровождающий такие события, как съезд «Романтические времена», играют важную роль в обучении как писателей, так и читателей об условностях, которыми руководствуются романы, истории жанра, идентичность его светил и границы его поджанров — все это способствует высокой степени самореферентности.

В России, где любовная литература остается аморфной формой и где поклонникам и писателям не хватает общих пространств для изучения и обсуждения жанра, самореферентность не имеет смысла.Не существует четкого канона светил, на которых могут ссылаться авторы, и труднее предсказать, какие аллюзии на романтику могут быть значимы для читателей, которые могут даже не понимать основных условностей жанра или того, где романтическая фантастика начинается и заканчивается как категория. Если Екатерина Вильмонт, самая продаваемая российская писательница в жанре русской любовной фантастики, как это определено в онлайн-магазинах и физических книжных магазинах страны, , а не , писательница-любовник, то кто? Учитывая неопределенность жанра, неудивительно, что немногие русские романы настолько самореференциальны, как это часто бывает в американских любовных романах.Конкретные ссылки на названия романов, авторов и поджанры встречаются редко; когда русские авторы вообще упоминают любовные романы, то вскользь и в самых общих чертах. Что касается более конкретных литературных отсылок, которые они используют, писатели в значительной степени полагаются на то, что более четко функционирует как общая культурная валюта в современном российском обществе: на классическую литературу, которая теперь снова возрождается в поддерживаемых государством культурных программах и является обязательной частью российской школьной программы, и , в меньшей степени советская художественная литература и поэзия, известные фильмы и популярное телевидение.Эти отсылки важны, поскольку они помогают сделать любовную литературу частью более широкого ландшафта российской культуры и неявно борются с негативными стереотипами, окружающими популярную художественную литературу и чтение для развлечения. Через них наиболее изощренные русские любовные романы, в том числе и проанализированные выше произведения Куликовой и Мироновой, выступают как потенциальные источники духовного просвещения и душевной теплоты — так же, как произведения Пушкина и Чехова, — а также, возможно, как полигоны для решения мучительных проблем. социальные проблемы, подобные описанным Достоевским и Цветаевой.


Я хотел бы поблагодарить Джули Кэссидей и Хизер Шелл, а также двух анонимных рецензентов за помощь в доработке этой статьи.

[1] Все источники, которые я цитирую, датируют появление большого количества любовных романов в российских книжных лавках и магазинах 1993 или серединой 1990-х годов. Однако отдельные примеры таких произведений появлялись несколько раньше в русском переводе. Российская национальная библиотека в Санкт-Петербурге по закону должна получать по два экземпляра каждой книги, изданной в России. [End Page 15] Из-за хаоса, который сопровождал распад Советского Союза и возрождение частных издательств, его коллекция за 1990-е годы заметно неполна. Тем не менее показателен его фонд произведений иностранных авторов-романсеров, которые рано приобрели последователей в России. Самое старое издание Барбары Картленд в фонде Российской национальной библиотеки датируется 1992 годом, и это единственная книга этого автора, которая имеется в библиотеке с этого года. Библиотека владеет девятью отдельными русскими переводами романов Картленда, опубликованными в 1993 году, и сотнями экземпляров более поздних русскоязычных изданий.Ему принадлежит одно издание романа Джульетты Бензони 1991 года, девять — 1992 года и 131 издание — 1993 года. Самый старый роман Сандры Браун в коллекции датируется 1993 годом.

[2] Конечно, на Западе маркетинговые решения иногда также стирают различия между романами для массового рынка и художественной литературой: как отмечают Уильям Глисон и Эрик Мерфи Селинджер, книжные магазины в Великобритании обычно откладывают романы на полку рядом с обычной художественной литературой (8). .

[3] Аргумент о том, что жанр детективных романов столь же широк в России, см. Непомнящий 167.

[4] Конечно, и в русской, и в западной литературе можно найти много примеров использования одного псевдонима коллективом авторов. В русской литературе, пожалуй, самым известным примером является Козьма Прутков, псевдоним, использовавшийся в 1850-х и 1860-х годах поэтами Алексеем Толстым и Алексеем, Владимиром и Александром Жемчужниковыми.

[5] Об иронических детективных романах см. Beumers 303-305.

[6] Оригинал обложки можно посмотреть на официальном сайте Куликовой: http://galina-kulikova.ru/proizvedenija/nezhniy_frukt/page/1/. Самая свежая обложка размещена на сайте ее издательства Эксмо: https://eksmo.ru/book/soblaznit-kholostyaka-ili-nezhnyy-frukt-ITD595353/.

[7] Оригинальная обложка 2008 года, на которой изображена темнокожая фотомодель, идущая по подиуму с птичьей клеткой в ​​руке, представлена ​​здесь: https://eksmo.ru/book/sindrom-nastasi-filippovny-430121978/. Обложку 2011 года, на которой изображена слегка загорелая женская рука, держащая свадебный букет на фоне белого платья, можно найти здесь: https://eksmo.ru/book/sindrom-nastasi-filippovny-ITD89122/. На обложке 2015 года изображен белый мужчина, держащий на руках белую женщину в свадебном платье на пляже; она размещена здесь: https://eksmo.ru/book/sindrom-nastasi-filippovny-ITD639500/. [Конец страницы 16]

Работы цитируются

Аласутари, П. «Доместикация моделей мировой политики», Ethnologia Europaea , vol. 39, нет. 1, 2008, стр. 66-74.

Алюшина Татьяна. Девушка с проблемами . Эксмо, 2015.

Баркер, Адель Мари. «Фабрика культуры: теоретизирование популярного в старой и новой России». Потребление России: популярная культура, секс и общество после Горбачева , под редакцией Адель Мари Баркер, Duke University Press, 1999, стр. 12–45.

Боймерс, Биргит. Поп-культура Россия!: Медиа, Искусство, Стиль жизни . АВС-КЛИО, 2005.

Блейк, Лекси. Только для его глаз . DLZ Entertainment, 2017.

Блай, Мэри. «О популярном романе Дж.Р. Уорд и пределы исследования жанров». Новые подходы к популярной любовной фантастике: критические очерки, под редакцией Сары С.Г. Франц и Эрика Мерфи Селинджера, McFarland, 2012, стр. 60-72.

Боброва Екатерина. Риль: любовь дракона . Мультимедийное издательство Стрельбицкий, 2016. Электронная книга Mobi куплена на kniga. com.

Булгаков Михаил. Мастер и Маргарита . Перевод Ричарда Пивера и Ларисы Волохонской, Penguin Books, 1997.

Булганова Елена. Первый жених страны . Издатель неясен, n.d. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Капель, Анник. «Романсы арлекинов в Западной Европе: культурное взаимодействие романской литературы». European Readings of American Popular Culture , под редакцией Джона Дина и Жан-Поля Габилье, Greenwood Press, 1996, стр. 91-100.

Чейз, Дина и Вайолет Вон. «Информационные бюллетени, предыстория и другие стратегии инди-маркетинга», Американская конвенция писателей романов, 2016 г., Сан-Диего, запись сеанса в формате MP3 доступна в RWA.

Черняк Мария. «Русская романтическая проза». Чтение для развлечения в современной России: постсоветская популярная литература в исторической перспективе , под редакцией Стивена Ловелла и Биргит Мензель, Verlag Otto Gagner, 2005, стр. 151-72.

Ческис Мария. «Забытая книга: 44% русских не читают книги». Университетская книга , 13 ноября 2013 г., http://www.unkniga.ru/news/2217-zabytaya-kniga-44-rossiyan-ne-chitayut-knig.html. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Читающая Россия на рубеже тысячелетий: По материалам исследовательского проекта «Чтение в библиотеках России». Научные очерки , Издательство «Российская национальная библиотека», 2014.

Кларк, Катерина. Советский роман: история как ритуал . 3 rd ed., Indiana University Press, 2000.

Дэйр, Флора. Альфа-инопланетянин . Самоиздание, 2015 г. Электронная книга Kindle.

Доманчук Наталья. Не зови меня дурой .Самоиздание, 2015. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Сайт Эксмо . Издательство Эксмо, н.д., https://eksmo.ru. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Флеш, Джульетта. Из Австралии с любовью: история современной австралийской популярной мелодрамы Романы . Книги Кертинского университета, 2004.

.

Франц, Сара С.Г. и Эрик Мерфи Селинджер. «Введение: новые подходы к популярной романтической фантастике». Новые подходы к популярной любовной фантастике , под редакцией Сары С.Г. Франц и Эрик Мерфи Селинджер, McFarland, 2012, стр. 1-19.

«Бог Литературы в России 2015», б/д, http://tvkultura.ru/brand/show/brand_id/59077/. По состоянию на 1 марта 2019 г.

[Конец страницы 17]

Греско, Пол. Торговцы Венеры: Внутри Арлекина и Империи Романтики . Дождевой берег, 1996.

Глисон, Уильям и Эрик Мерфи Селинджер. «Введение.» Любовная литература и американская культура: любовь как практика свободы, под редакцией Уильяма Глисона и Эрика Мерфи Селинджера, Routledge, 2016, стр.1-21.

Харбер, Кристин и др. «Building an Audience (self-publishing)», Американская конвенция писателей романов, 2016 г., Сан-Диего, запись сеанса в формате MP3 доступна в RWA.

Хартнеди, Шарлин. Водяной дракон: Охота на невесту, книга 2 . Самоиздание, 2016.

Ирония судьбы . Режиссер Эльдар Рязанов, 1 канал, телефильм 1976 года.

«Кибовский призвал столичные библиотеки не заигрывать с читателями». Университетская книга , 18 марта 2016 г., http://www.unkniga.ru/news/5699-kibovskiy-prizval-stolichnye-biblioteki-ne-zaigryvat-s-chitatelyami.html. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Страница форума Кинозал ТВ «Наши любимые стихи», 2 июля 2012 г. – 14 августа 2012 г., http://forum.kinozal.tv/showthread.php?t=65825&page=148. По состоянию на 1 мая 2019 г.

Климова Юлия. Деиствуй, Принцесса! Издатель неясен, n.d. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Kniga.com для печатных книг, без даты, http://www.kniga.com/books/. По состоянию на 20 апреля 2017 г.

Книга.com для электронных книг, б/д, http://www.kniga.com/books/Russian-eBooks.asp?. По состоянию на 20 апреля 2017 г.

.

Книжный рынок России: Состояние, тенденции, и перспективы развития. Отраслевой документ , Федеральное агентство по печати и массовым коммуникациям, 2016, http://www.unkniga.ru/images/docs/2016/doklad-kn-rynok-2016.pdf. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Корсакова Татьяна. Миллионер из подворотни . Э, 2016.

Куликова Галина.Официальный сайт, б/д, Galina-kulikova.ru. По состоянию на 1 марта 2019 г.

–Одна помощь на троих . Эксмо, 2014.

Соблазнить холостиака или Нежный фрукт . Эксмо, 2015.

— «Ваш e-mail мой взяли на сайте; вопросы от американской филологии», электронное письмо, полученное Эмили Д. Джонсон, 12 июня 2017 г.

Крамер, Кира. «Получить, состариться и накормить: культурное сопротивление романтических героинь Дженнифер Крузи». Журнал популярных романских исследований , том.2, выпуск 2, 2012 г. -кира-крамер/. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Lady.webnice.ru, дамский онлайн-клуб, комментарии читателей об Эмилии Остен, 13-16 сентября 2010 г. , http://lady.webnice.ru/forum/viewtopic.php?t= 9547. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Ловелл, Стивен. Русская читательская революция: печатная культура в советскую и постсоветскую эпохи .Издательство Св. Мартина, 2000.

.

Макарова А.Г. Любовный роман и его читатели // Чтение в библиотеках России: Информационное издание . Вып. Т. 6: Развлекательное чтение в библиотеках, Российская национальная библиотека, 2007. С. 71-89.

—. «Романы о любви: Обзор изданий и серий», Чтение в библиотеках России , вып. Т. 6: Развлекательное чтение в библиотеках, Российская национальная библиотека, 2007. С. 90-99.

[Конец страницы 18]

Марголис, Джуди.«Роман с Востоком: Арлекин (вздыхает), крупнейшее в мире издательство романов (трепещите), соблазняет новую обширную аудиторию читателей от Будапешта до Варшавы (вздох)». Отчет о деловом журнале, vol. 8, нет. 6, декабрь 1991 г., стр. 57-60.

Маркерт, Джон. Издательский роман: история индустрии с 1940-х по настоящее время . Макфарланд, 2016.

Миронова Елена. Воровка . Издатель неясен, n.d. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Миронова Наталья. Синдром Настасьи Филипповны . Э, 2016.

В ожидании Айвенго . Э, 2015.

Непомнящий, Екатерина, Теймер. «Рынки, зеркала и беспредел: Александра Маринина и восхождение нового русского детектива». Потребление России: популярная культура, секс и общество после Горбачева , под редакцией Адель Марии Баркер, Duke University Press, 1999, стр. 161-91.

Осборн, Лори Э. «Роман с бардом». Шекспир и присвоение , под редакцией Кристи Десмет и Роберта Сойера, Routledge, 1999, стр.127-49.

Остен, Эмилия. Любовь и предрассудки . Издатель неясен, n.d. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

— Шелк для истинной леди. Эксмо, 2012.

«Почему питерские литературные зарабатывают меньше кассиров: стихи и романы они пишут в свободное от основной работы время», 14 сентября 2014 г. , МКРУ, Санкт-Петербург, http://spb.mk.ru/articles/2014/09 /18/почему-питерские-литературные-зарабатывают-меньше-кассиров.html. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Полан, Дана.«Короткие встречи: массовая культура и эвакуация смысла». Исследования в области развлечений: критические подходы к массовой культуре , под редакцией Тани Модлески, Теории современной культуры 7, Индиана, UP, 1986, стр. 167-87.

Пушкин Александр. Евгений Онегин . 1825-1832 гг. А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах, 4-е изд. Наука, 1978, т. 1, с. 5, стр. 5-184.

Реджис, Памела. Естественная история любовного романа . Издательство Пенсильванского университета, 2003 г.

Ривера, Рокси. Дмитрий: ее русский защитник 2 . Книги ночных работ, 2013.

Российская книжная палата. Статистические показатели по выпуску печатных изданий , 2012-2017, http://www.bookchamber.ru/statistics.html. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Руссо, Гайя. «Электронные книги в России». Russia Beyond the Headlines , 28 июня 2013 г., https://www.rbth.com/multimedia/infographics/2013/06/28/e-books_in_russia_27527. По состоянию на 1 марта 2019 г.

«Саймон Данлоп на Bookmate @ SVOD 2014», 16 июля 2014 г., https://www.youtube.com/watch?v=_Bx1RaXJOso. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Сатклифф, Бенджамин М. Проза жизни: русские писательницы от Хрущева до Путина . Издательство Висконсинского университета, 2009 г.

.

Толстой Лев. Анна Каренина , Norton Critical Edition, 2-е изд., перевод Мод, отредактированный и отредактированный Джорджем Гибианом, Norton & Company, 1995.

Веденская Татьяна. Девушка с амбициями . Издатель неясен, n.d. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Вильмонт Екатерина. Наша блондинка. Про жизнь и про любовь . АСТ, 2016.

[Конец страницы 19]

У меня живэт жирафа . АСТ, 2016.

Виванко, Лора. Ради любви и денег: Литературное искусство Арлекин Миллс и роман о благе . Электронные книги по гуманитарным наукам, 2011.

«Выпуск книг и брошюр по тематическим разделам в 2016 г.(01.01.2016-31.12.2016)», Статистические показатели 2016 года , н. д., http://www.bookchamber.ru/statistics.html. По состоянию на 1 марта 2019 г.

Уайт, Тамара. ««Совершенство, которого искренне желают»: Шекспир в популярных исторических романах». Новые подходы к популярной любовной фантастике: критические очерки, под редакцией Сары С.Г. Франц и Эрика Мерфи Селинджера, McFarland, 2012, стр. 218-28.

Виртен, Ева Хеммунгс. Глобальное увлечение: исследования транснациональных публикаций и текстов.Дело Harlequin Enterprises и Швеция , Elanders Gotab AB, 1998.

Электронные книги цитируются, когда невозможно получить печатное издание.

Приложение
В выборку вошли
русских любовных романа:

Примечание: Где возможно, я указал дату первого издания, как указано в каталоге Российской национальной библиотеки.

Арсеньева Елена. Ночь на вспаханном поле (Княгиня Ольга) . Впервые опубликовано в сборнике новелл: Арсеньева, Елена. Царица любит не шутя , Эксмо, 2004. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Вещие сны (Императрица Екатерина I) . Впервые опубликовано в Арсеньева, Елена. Царица любит не шутя , Эксмо, 2004. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Алюшина Татьяна. Девушка с проблемами , Эксмо, 2015. Впервые опубликовано в 2013 году издательством Эксмо.

Двое на краю света , Эксмо, 2014. Впервые опубликовано в 2013 году издательством Эксмо.

Барская Мария. Женщина-Фейерверк . Впервые опубликовано в 2010 году издательством «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Берсенева Анна. Антистерва . Впервые опубликовано в 2005 году издательством «Совершенно секретно». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Вильчинская Мария. Александра и Курт Сеит. Исторический роман . АСТ, 2015. Издание первое.

Боброва Екатерина. Риль: любовь дракона . Впервые опубликовано в 2016 году в виде электронной книги мультимедийным издательством Стрельбицкий.Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Булганова Елена. Моя-мама—Снегурочка . Впервые опубликовано в 2008 г. Центрополиграфом под № 13 в серии «Русский арлекин». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Первые жених страны . Впервые опубликовано в 2007 г. Центрополиграфом под № 11 в серии «Русский арлекин». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Герцик Татьяна. Маленькое недоразумение на даче . Впервые опубликовано в 2008 году Центрополиграфом под номером 1.19 из серии Русский Арлекин. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Трудная дорога к счастью . Впервые опубликовано в 2008 г. Центрополиграфом под № 20 в серии «Русский арлекин». Электронная книга Mobi куплена на kniga. com.

Доманчук Наталья. Не зови меня дурой . Впервые опубликовано в 2008 г. Центрополиграфом под № 23 в серии «Русский арлекин». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

[Конец страницы 20]

Роман с мечтой .Впервые опубликовано в 2010 г. Центрополиграфом под № 29 в серии «Русский арлекин». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Форш Татьяна. Черный котел . Е, 2016. Издание первое.

Южина Маргарита. Дуэль на сковородках . Впервые опубликовано в 2013 году компанией «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Кадзи Таня. Русская гейша: тайны обучения: искусство танца, беседы, обольщения — все ради преданной любви . Эксмо, 2015.Первое издание.

Климова Юлия. Деиствуй, Принцесса! . Впервые опубликовано в 2012 году компанией «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Смейся, Принцесса! . Впервые опубликовано в 2014 году компанией «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Здравствуйте, я ваша Золушка! . Впервые опубликовано в 2010 году издательством «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Корсакова Татьяна. Миллионер из подворотни . Е, 2016. Впервые опубликовано в 2007 г. под именем Корсакова Татьяна. Полное погружение , ОЛМА Медиа Групп.

Круз, Мария и Майкл Мар, Успеть вернуться на право . АСТ, 2017. Издание первое.

Куликова Галина. Одна помолвка на троих . Эксмо, 2014. Издание первое.

Рыбка моя: романтическая комедия . Впервые опубликовано в 2009 г. издательством Астрель АСТ. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Соблазнить холостиака или Нежный фрукт . Эксмо, 2015. Впервые опубликовано в 2009 г. под именем Куликова Галина. Нежный фрукт , Астрель.

Метлицкая Мария. Ее последние герои . Впервые опубликовано в 2014 году компанией «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Миронова Елена. Воровка . Впервые опубликовано в 2007 г. Центрополиграфом под № 3 в серии «Русский арлекин». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Миронова Наталья. Синдром Настасьи Филипповны . E, 2016. Впервые опубликовано в 2011 г. издательством «Эксмо».

В ожидании Айвенго .Е, 2015. Впервые опубликовано в 2012 г. издательством «Эксмо».

Остен, Эмилия. Любовь и предрассудки . Впервые опубликовано в 2009 году издательством «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Невеста для виконта . Впервые опубликовано в 2014 году компанией «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Тронина Татьяна. Та, кто приходит незваной . Дочери Эвы, Эксмо, 2014. Издание первое.

Вакилова Юлия. Король моего сердца . Впервые опубликовано в 2016 году в виде электронной книги. Самостоятельно опубликовано. Электронная книга Mobi куплена на Amazon.

Веденская Татьяна. Девушка с амбициями . Впервые опубликовано в 2007 году издательством «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Виртуальные связи . Впервые опубликовано в 2012 году компанией «Эксмо». Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Вильмонт Екатерина. A ia piataia dura . Впервые опубликовано в 2016 году компанией AST. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

Наша блондинка! Про жизнь и про любовь .АСТ, 2016. Впервые опубликовано в 2003 г. издательством Olimp i dr.

Площадь Лебедянь! . Впервые опубликовано в 2016 году компанией AST. Электронная книга Mobi куплена на kniga.com.

У меня живэт жирафа . AST, 2016. Впервые опубликовано AST в 2015 году.

— Вафли по-шпионски. АСТ, 2017. Издание первое.

[Конец страницы 21]

Коллекция современной библиотеки Основные русские романы Комплект из 4 книг

Все счастливые семьи похожи друг на друга; каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
    В доме Облонских все смешалось. Жена узнала, что у мужа роман с их бывшей француженкой-гувернанткой, и объявила мужу, что не может жить с ним в одном доме. Эта ситуация продолжалась уже третий день и болезненно переживалась как самими супругами, так и всеми членами семьи и домочадцами. Они чувствовали, что нет никакого смысла в их совместной жизни и что люди, случайно встретившиеся на каком-нибудь постоялом дворе, имеют больше связи друг с другом, чем они, члены семьи и домочадцев Облонских.Жена не выходила из своих комнат, муж отсутствовал третий день. Дети бегали по всему дому, как потерянные; английская гувернантка поссорилась с экономкой и написала записку подруге, прося ее найти ей новое место; кухарка еще вчера, во время обеда, ушла из дома; кухарка и кучер предупредили об этом.
    На третий день после ссоры князь Степан Аркадьич Облонский — Стива, как его звали в свете, — проснулся в свой обычный час, то есть в восемь часов утра, не в спальне жены, а в своей кабинет, на сафьяновом диване. Он перекатывался полным, холеным телом на пружинах дивана, как бы желая снова заснуть надолго, крепко обнимал подушку с другой стороны и прижимался к ней щекой; но вдруг вздрогнул, сел на диване и открыл глаза.
    `Да, да, как прошло?’ — подумал он, вспоминая свой сон. `Как это прошло? Да! Алабин давал обед в Дармштадте — нет, не в Дармштадте, а что-то американское. Да, но этот Дармштадт был в Америке. Да, Алабин давал обед на стеклянных столах, да — и столы пели Il mio tesoro, только не Il mio tesoro, а что-то получше, и стояли какие-то графинчики, тоже женщины, — вспоминал он.
    Глаза Степана Аркадьича весело заблестели, и он с улыбкой задумался. «Да, это было мило, очень мило. Там было много и других прекрасных вещей, но этого не скажешь словами и даже наяву не вложишь в мысли». И, заметив полоску света, пробившуюся сбоку одной из тяжелых штор, он весело спустил ноги с дивана, нащупал отороченные золотым сафьяном тапочки, вышитые ему женой (подарок на прошлогоднюю день рождения), и по девятилетней привычке, не вставая, протянул руку к тому месту, где в спальне висел его халат. И тут он вдруг вспомнил, как и почему он спал не в спальне жены, а в своем кабинете: улыбка исчезла с его лица, и он нахмурил брови.
    `О, о, о! Ох! … — простонал он, вспоминая все происшедшее. И в воображении своем он опять представил себе все подробности своей ссоры с женой, всю безвыходность своего положения и, что всего мучительнее, свою собственную вину.
    `Нет, она меня не простит и не может простить! И самое ужасное, что я виноват во всем этом — виновен, но не виновен.Вот и вся драма», — подумал он. «О, о, о!» — пробормотал он с отчаянием, вспоминая самые тяжелые для него впечатления от этой ссоры.
    Хуже всего была та первая минута, когда, вернувшись из театра, веселый и довольный, с огромной грушей в руках для жены, он не застал ее в гостиной; к своему удивлению, он не застал ее и в кабинете, а наконец увидел ее в спальне с несчастной, всеразоблачающей запиской в ​​руке.
    Она — эта вечно озабоченная и суетливая и, как ему казалось, не слишком умная Долли — сидела неподвижно с запиской в ​​руке и смотрела на него с выражением ужаса, отчаяния и гнева.
    `Что это? это?’ — спросила она, указывая на записку.
    И, вспоминая о нем, как это часто бывает, Степан Аркадьич мучился не столько самим событием, сколько тем, как он ответил на эти слова жены.
    То, что случилось с ним в эту минуту, было тем, что бывает с людьми, когда они неожиданно уличены в чем-то очень постыдном. Он не успел подготовить лицо к тому положению, в котором оказался по отношению к жене теперь, когда вина его открылась.Вместо того, чтобы обижаться, отрицать, оправдываться, просить прощения, даже оставаться равнодушным — все это было бы лучше того, что он сделал! — лицо его совершенно невольно («рефлексы мозга», — подумал Степан Аркадьич, любивший физиологию) вдруг усмехнулось своей привычной, доброй и оттого глупой улыбкой.
    Эту дурацкую улыбку он не мог себе простить. Увидев эту улыбку, Долли вздрогнула, как от физической боли, с типичной для нее горячностью разразилась потоком жестоких слов и выбежала из комнаты.С тех пор она отказывалась видеться с мужем.
    `Во всем виновата эта дурацкая улыбка, — подумал Степан Аркадьич.
    `Но что же делать-то? Что делать?’ — твердил он себе с отчаянием и не находил ответа.

II

Степан Аркадьич был человеком правдивым в отношении самого себя. Он не мог обмануть себя, полагая, что раскаивается в своем поведении. Он не мог теперь раскаяться в том, что он, тридцатичетырехлетний, красивый, влюбчивый мужчина, не влюбился в свою жену, мать пятерых живых и двух мертвых детей, которая была всего на год моложе его.Он каялся только в том, что не сумел лучше скрыть от нее. Но он чувствовал всю тяжесть своего положения и жалел жену, детей и себя. Возможно, ему удалось бы лучше скрыть свои грехи от жены, если бы он предвидел, что известие произведет на нее такое впечатление. Он никогда не думал ясно над вопросом, но смутно представлял себе, что жена его давно подозревала его в измене ей и смотрела в другую сторону. Ему даже казалось, что она, изношенная, пожилая, уже некрасивая женщина, ничем не примечательная, простая, только добрая мать семейства, должна по справедливости быть снисходительной. Оказалось совсем наоборот.
    `Ах, ужасно! Ай, ай, ай! ужасный!’ Степан Аркадьич повторял про себя и ничего не мог придумать. «А как хорошо все было до этого, как хорошо мы жили! Она была довольна, довольна детьми, я ей ни в чем не препятствовала, предоставляла возиться с ними и хозяйством, как ей вздумается. Правда, нехорошо, что раньше она была гувернанткой в ​​нашем доме. Не хорошо! Есть что-то тривиальное, банальное в ухаживании за собственной гувернанткой.Но какая гувернантка! (Он живо вспомнил темные, шаловливые глаза m-lle Roland и ее улыбку.) «Но пока она была в нашем доме, я никогда ничего себе не позволял. И хуже всего то, что она уже… Это все должно было случиться сразу! Ай, ай, ай! Но что делать, что делать?
    Ответа не было, кроме общего ответа жизни на все самые сложные и неразрешимые вопросы. Этот ответ таков: нужно жить для потребностей дня, другими словами, стать забывчивым. Забываться во сне теперь было невозможно, по крайней мере, до ночи; нельзя было вернуться к той музыке, которую пели графинщицы; и поэтому нужно было забыться во сне жизни.
    `Посмотрим, — сказал себе Степан Аркадьич и, встав, надел свой серый халат на голубой шелковой подкладке, завязал на узел шнурок с кисточками и, натянув изрядное количество воздух в широкий ящик груди, подошел к окну обычным быстрым шагом своих растопыренных ног, которые так легко несли все его тело, поднял штору и громко зазвонил. На звонок тотчас явился его старый друг, камердинер Матвей, и принес платье, сапоги и телеграмму.За Матвеем шел цирюльник с бритвенными принадлежностями.
    `Есть документы из офиса?’ — спросил Степан Аркадьич, беря телеграмму и садясь перед зеркалом.
    – На столе, – ответил Матвей, вопросительно и с сочувствием взглянув на своего барина, и, подождав немного, прибавил с лукавой улыбкой: – Кто-то пришел от хозяина ливрейной конюшни.
    Степан Аркадьич ничего не сказал в ответ и только взглянул на Матвея в зеркало; по их глазам, встретившимся в зеркале, было видно, как хорошо они понимают друг друга.Глаза Степана Аркадьича как бы спрашивали: «Зачем ты это говоришь? как будто вы не знали?
    Матвей сунул руки в карманы куртки, выставил одну ногу и посмотрел на своего барина молча, добродушно, с легкой улыбкой.
    `Я велел им прийти в следующее воскресенье, а до тех пор не беспокоить ни вас, ни себя без нужды’. Он произнес явно заготовленную фразу.
    Степан Аркадьич понял, что Матвей хотел пошутить и привлечь к себе внимание. Разорвав телеграмму, он прочел ее, угадывая правильный смысл слов, по обыкновению искаженных, и лицо его просияло.
    `Матвей, моя сестра Анна Аркадьевна завтра приезжает, — сказал он, останавливая на мгновение лоснящуюся, пухлую ручонку парикмахера, расчищавшего розовую дорожку между его длинными курчавыми бакенбардами.
    «Слава богу», — сказал Матвей, показывая этим ответом, что он понимает значение этого приезда так же, как и его барин, то есть что Анна Аркадьевна, любимая сестра Степана Аркадьича, может способствовать примирению мужа и жены. .
    `Один или с супругом?’ — спросил Матвей.
    Степан Аркадьич, не в силах говорить, потому что цирюльник был занят верхней губой, поднял один палец. Матвей кивнул в зеркало.
    `Один. Приготовить комнаты наверху?
    `Скажи Дарье Александровне, где она решит’.
    `Дарья Александровна?’ — повторил Матвей как бы с сомнением.
    `Да, скажи ей. А вот возьмите телеграмму, дайте мне знать, что она говорит.
    `Испытывать`, понял Матвей, но сказал только: `Хорошо-с`.
    Степан Аркадьич уже умылся, причесался и хотел было было начать одеваться, когда Матвей, медленно перешагивая скрипучими сапогами по мягкому ковру, с телеграммой в руке, вернулся в комнату.Парикмахера уже не было.
    `Дарья Александровна велела сообщить вам, что она уезжает. Пусть делает, что ему, то есть вам, угодно, — сказал он, смеясь одними глазами, и, засунув руки в карманы и склонив голову набок, пристально посмотрел на своего барина.
    Степан Аркадьич ничего не сказал. Потом на его красивом лице появилась добрая и несколько жалкая улыбка.
    `Э? Матвей? — сказал он, качая головой.
    `Ничего-с, наладится, – сказал Матвей.
    `Приходи в форму?’
    `Правильно, сэр.
    `Вы так думаете? Кто здесь?’ — спросил Степан Аркадьич, услыхав за дверью шорох женского платья.
    – Это я-с, – сказал твердый и приятный женский голос, и в дверь выглянуло строгое, рябое лицо Матрёны Филимоновны, няни.
    `Что такое, Матреша?’ — спросил Степан Аркадьич, выходя к ней из дверей.
    Хотя Степан Аркадьич был виноват перед женой по кругу и сам это чувствовал, почти все в доме, даже няня, главная подруга Дарьи Александровны, были на его стороне.
    `Ну, что такое?’ — сказал он уныло.
    `Сходите к ней, сэр, еще раз извините. Может, Бог поможет. Она очень страдает, жалко смотреть, и все в доме пошло кувырком. Детей надо пожалеть. Извините, сэр. Ничего не поделаешь! После танца вы должны заплатить…
    `Но она меня не примет…’
    `Все же вы делаете свою часть. Бог милостив, молите Бога-с, молите Бога».
    `Ну, ладно, идите, — сказал Степан Аркадьич, вдруг покраснев.«Давай оденем меня». Он повернулся к Матвею и решительно сбросил халат.
    Матвей уже держал рубаху, как хомут, сдувая что-то невидимое, и с явным удовольствием облачал в нее изнеженное тело своего барина.

III

Одевшись, Степан Аркадьич обрызгал себя духами, поправил манжеты рубашки, привычным вытряхнул платок, чувствуя себя чистым, благоухающим, здоровым и физически бодрым, несмотря на свое несчастье, вышел, слегка подпрыгивая на каждом шагу, в столовую, где его уже ждал кофе, а рядом с кофе письма и документы из офиса.
    Он сел и прочитал письма. Один был очень неприятный — у купца, который покупал дрова в имении жены. Это дерево нужно было продать; но теперь, до его примирения с женой, об этом не могло быть и речи. Самым неприятным здесь было то, что к предстоящему делу их примирения примешивались финансовые интересы. И мысль, что он может руководствоваться этими интересами, что он может искать примирения с женой, чтобы продать дрова, была ему оскорбительна.
    Закончив письма, Степан Аркадьич потянул к себе канцелярские бумаги, быстро пролистал две папки, сделал несколько пометок большим карандашом, потом отодвинул папки и принялся за кофе. За кофе он развернул еще влажную утреннюю газету и начал ее читать.
    Степан Аркадьич выписывал и читал либеральную газету, не крайнюю, а с той тенденцией, которой держалось большинство. И хотя ни наука, ни искусство, ни сама политика его не интересовали, он твердо держался на все эти предметы тех же взглядов, что и большинство и его газета, и менял их только тогда, когда это делало большинство, или, вернее, он их не менял. , но сами они незаметно изменились в нем.
    Степан Аркадьич не выбирал ни своего направления, ни своих взглядов, но эти направления и взгляды сами пришли к нему, как он не выбирал форму шляпы или сюртука, а покупал те, которые были в моде. А для него, жившего в известном кругу и нуждавшегося в какой-нибудь умственной деятельности, которая обыкновенно развивается с возрастом, иметь взгляды было так же необходимо, как иметь шляпу. Если и была причина, по которой он предпочитал либеральное направление консервативному (которого придерживались и многие в его кругу), то не потому, что он находил либеральное направление более разумным, а потому, что оно больше соответствовало его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России все плохо, и действительно, у Степана Аркадьича много долгов и решительно мало денег. Либеральная партия говорила, что брак есть устаревшее учреждение и нуждается в реформе, да и вообще семейная жизнь доставляла Степану Аркадьичу мало удовольствия и заставляла его лгать и притворяться, что так противно было его натуре. Либеральная партия говорила или, вернее, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, да и Степан Аркадьич не мог выдержать без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять смысла всех этих страшные и высокопарные слова о том мире, когда жизнь в этом может быть такой веселой.В то же время Степан Аркадьич, любивший веселую шутку, иногда находил удовольствие поразить какую-нибудь простую душу словами, что если хочешь гордиться своим родом, то зачем останавливаться на Рюрике и отрекаться от своего первого прародителя — обезьяны? Так либеральная тенденция вошла у Степана Аркадьича в привычку, и он любил свою газету, как любил после обеда сигару, за легкий туман, который она производила в его голове. Он читал передовицу, в которой разъяснялось, что в наше время совершенно напрасно поднимать крик о том, что радикализм грозит поглотить все консервативные элементы и что обязанность правительства принять меры к разгрому гидры революции; что, наоборот, «на наш взгляд, опасность заключается не в мнимой гидрореволюции, а в упрямом традиционализме, тормозящем прогресс» и т.д.Прочел он и еще одну статью, финансовую, в которой упоминались Бентам и Милль и сыпались тонкие колкости в адрес министерства. Со свойственной ему быстротой восприятия он понимал значение каждой колкости: кем, против кого и по какому поводу она была направлена, и это, как всегда, доставляло ему известное удовольствие. Но сегодня это удовольствие было отравлено воспоминанием о совете Матрены Филимоновны и о несчастном положении дома. Читал он и о графе Бойсте, который, по слухам, уехал в Висбаден, и о конце седых волос, и о продаже легкого экипажа, и о предложении молодой особы своих услуг; но это известие не доставляло ему, как прежде, тихой иронической радости.
    Допив газету, вторую чашку кофе и калач с маслом, он встал, отряхнул крошки с жилетки и, выпятив широкую грудь, радостно улыбнулся не потому, что на душе было что-то особенно приятное — улыбка была вызвана хорошим пищеварением.
    Но эта радостная улыбка тотчас напомнила ему обо всем, и он задумался.
    Два детских голоса (Степан Аркадьич узнал голоса Гриши, младшего мальчика, и Тани, старшей девочки) послышались за дверью.Они что-то тянули и опрокидывали.
    `Я сказала вам не сажать пассажиров на крышу, – крикнула девушка по-английски. `Теперь поднимите это!’
    `Все путаница, — подумал Степан Аркадьич. «Теперь дети бегают сами по себе». И, подойдя к двери, позвал их. Они бросили ящик, обозначавший поезд, и пришли к отцу.
    Девушка, любимица отца, смело вбежала, обняла его и, смеясь, повисла у него на шее, радуясь, как всегда, знакомому запаху духов, исходившему от его бакенбардов.Поцеловав его наконец в красное от наклона и сияющее нежностью лицо, девушка разжала руки и хотела снова выбежать, но отец удержал ее.
    `Как мама?’ — спросил он, поглаживая рукой гладкую, нежную шею дочери. — Доброе утро, — сказал он, улыбаясь приветствовавшему его мальчику.
    Он сознавал, что меньше любит мальчика, и всегда старался быть справедливым; но мальчик это чувствовал и не отвечал улыбкой на холодную улыбку отца.
    `Мама? Мама проснулась, — ответила девочка.
    Степан Аркадьич вздохнул. «Значит, опять всю ночь не спала, — подумал он.
    `А она веселая?’
    Девушка знала, что между отцом и матерью была ссора, и что мать не может быть веселой, и что отец должен знать об этом, и что он притворяется, когда так легко об этом спрашивает. И она покраснела за него. Он сразу это понял и тоже покраснел.
    `Я не знаю,’ сказала она. «Она сказала нам не заниматься, а пойти погулять к бабушке с мисс Халл.
    `Ну иди, моя Танчурочка. Ах, да, подождите, — сказал он, все еще удерживая ее и гладя ее нежную ручку.
    Он взял коробку конфет с каминной полки, куда поставил ее вчера, и дал ей две, выбрав ее любимые, шоколад и сливки.
    `Грише?’ — сказала девушка, указывая на шоколад.
    `Да, да.’ И, погладив еще раз ее маленькое плечо, он поцеловал ее в затылок и отпустил.
    `Вагон готов, — сказал Матвей.— И есть женщина с просьбой о встрече с вами, — добавил он.
    `Давно она здесь?’ — спросил Степан Аркадьич.
    `Полчаса или около того.’
    `Как часто я должен говорить вам, чтобы вы немедленно сообщили мне!’
    – Я должен был дать вам время хотя бы на кофе, – сказал Матвей тем дружеско-грубым тоном, на который нельзя было сердиться.
    `Ну, скорей впусти ее, — сказал Облонский, поморщившись от досады.
    Женщина, госпожа Калинина, штабс-капитанша, просила о чем-то невозможном и бессмысленном; но Степан Аркадьич, по своему обыкновению, усадил ее, выслушал ее внимательно, не перебивая, и дал ей подробные советы, к кому и как обращаться, и даже написал бойко и бегло своим крупным, расплывчатым, красивым и ясным почерком. , небольшое замечание тому, кто мог бы ей помочь. Отпустив капитаншу, Степан Аркадьич взял шляпу и помолчал, соображая, не забыл ли он чего. Оказалось, что он ничего не забыл, кроме того, что хотел забыть, — жену.
    `Ах, да!’ Он опустил голову, и его красивое лицо приняло задумчивое выражение. «Идти мне или нет?» сказал он себе. И внутренний голос говорил ему, что ему не следует идти, что здесь не может быть ничего, кроме фальши, что исправить, исправить их отношения невозможно, потому что нельзя сделать ее снова привлекательной и возбуждающей любовь или заставить его старик, неспособный любить.Теперь из этого не могло выйти ничего, кроме лжи и обмана, а ложь и обман были противны его природе.
    `Но когда-нибудь мне придется; так оставаться нельзя, — сказал он, стараясь собраться с духом. Он расправил плечи, достал сигарету, закурил, сделал две затяжки, бросил ее в перламутровую пепельницу, прошел быстрыми шагами через мрачную гостиную и отворил другую дверь, в спальню жены.

Элиф Батуман о своем романе с русской литературой

На дворе 1995 год, и электронная почта — относительно новое явление. Селин, главная героиня дебютного романа Элиф Батуман « Идиот », только что начала свой первый год в Гарварде. Она дочь турецких иммигрантов, любящих русскую литературу и одержимых пониманием тонких сложностей языка.

В характере Селина Батуман искусно прослеживает время, когда самопознание и тяжелые размышления были движущими силами в жизни молодого человека. «Идиот», , название которого заимствовано у русского классика Федора Достоевского, представляет собой рассказ о взрослении, который глубоко погружается в студенческий опыт подростка, затрагивая вопросы идентичности, общения и горя.

Элиф Батуман поговорила с Элеонорой Вахтель из нью-йоркской студии CBC о вдохновении ее романа и ее альтер-эго, Селин.

Юмор и меланхолия

Мне всегда хотелось писать романы, даже до того, как я прочитал много романов или имел очень хорошее представление о том, что они собой представляют. Роман похож на меланхолическую форму. Речь идет о своего рода разочаровании в том, как обстоят дела, по сравнению с идеей о том, какими они могли бы быть или какими они были раньше. Но опыт, который я получил в молодости, впервые прочитав эти вещи и сориентировавшись, заключался в том, что английские романы могут быть довольно забавными.Французские романы были циничными и печальными. И в русских романах была такая комическая меланхолия, очень универсальная и в то же время очень специфическая. Это действительно то, что меня привлекло.

Как русская литература отражает турецкую идентичность

Проблемы в русском романе очень похожи на проблемы турецкого национализма и турецкой культуры, что, как я росла, думало, что это не сильно повлияло на меня, потому что мои родители не на самом деле не говорить об этом.Их отношение было примерно таким: «Мы — люди мира». Я думаю, они не хотели обременять меня националистическими мифологиями, обидами и историями из прошлого. И все же напряженность турецкого национального нарратива и национальной идентичности, особенно между религией и секуляризмом, а также такими космополитическими прозападными городами и деревнями, которые до сих пор имеют эту почти феодальную структуру, – я осознал с некоторым опозданием. Я знал на каком-то интеллектуальном уровне, что это напряжение действительно было актуальной темой в русской литературе, но на самом деле я не думал, что это то, что меня к ней привлекло.

Романтика — это еще не вся история

Я много думала о любовных сюжетах, потому что роман — это почти всегда история любви. Так сложно, чтобы смысл этой истории не определялся тем, собирается ли пара вместе или нет. Даже в романах, где любовные отношения не в центре внимания, мне кажется, что они часто есть, а фон является неким барометром того, счастливая это история или грустная, успешная или неудачная жизнь. Это то, что я хочу больше исследовать и думать по-разному: как писать истории, в которых есть этот эротический магнетизм, который заставляет вас читать, и в которых есть любовь, и отдавать должное силе любви, чтобы наполнить нашу жизнь смыслом, и в то же время не иметь такой повествовательной структуры, которая определяет главного героя с точки зрения того, заводит она парня или нет.

Комментарии Элиф Батуман были отредактированы и сжаты.

Музыка в конце интервью: «Дердин Не» в исполнении Трио Таксим.

Ненормативная лексика в русских романах? Теперь есть границы

В России великие литературные традиции, но новые правила установят границы того, что люди могут читать. Книга, содержащая ненормативную лексику, может продаваться только в запечатанной упаковке с наклейкой «Содержит нецензурную лексику.

Это не просто книги. CNN сообщает, что новый закон, подписанный Владимиром Путиным в понедельник, запрещает нецензурную брань на мероприятиях в области искусства и культуры. Фильмы, содержащие ненормативную лексику, к прокату не допускаются.

В прошлом месяце средства массовой информации столкнулись с новыми правилами, которые будут штрафовать их за использование нецензурных слов в печати или в Интернете. Но, как пишет The Guardian, «правила были расплывчатыми, а список запрещенных выражений не публиковался».

Под руководством Путина Россия становится все более строгой в отношении культурных правил.Участниц арт-феминистской группы Pussy Riot посадили в тюрьму за попытку исполнить панк-песню в соборе.

Ожидается, что новый закон, который вступит в силу в июле, будет применяться только к вновь выпущенным произведениям.

Но если цензура ненормативной лексики является лишь одним из компонентов более масштабной цензуры, у классической русской литературы могут возникнуть проблемы. Возьмем, например, «Записки из подполья» Федора Достоевского, начинающиеся с

: «Я человек больной… Я злой человек.Я непривлекательный мужчина. Кажется, моя печень больна… Печень моя больна, ну — пусть еще хуже! Я иду так уже давно — двадцать лет. Сейчас мне сорок. Раньше я был на государственной службе, а сейчас нет. Я был злобным чиновником. Я был груб и получал удовольствие от этого. Взяток я, видите ли, не брал, так что должен был найти хоть в этом возмездие. (Плохая шутка, но я ее не вычеркну. Я написал ее, думая, что это прозвучит очень остроумно; но теперь, когда я сам увидел, что хотел только подло покрасоваться, я не буду вычеркивать ее нарочно. !)”

В этом пассаже есть что оскорбить придирчивого чиновника, несмотря на то, что в нем нет ни одного ругательного слова.

Еще несколько мыслей о русских романах

Еще несколько мыслей о русских романах 90 951

6 января 2014 г.

kaggsysbookishramblings Без категории Россия

Даже самый случайный посетитель Ramblings знает о моей любви к русским книгам и их авторам, а за последний год или около того я провел много времени, погрузившись в короткие и длинные тома, от Толстого до Достоевского и Кржижановского. .Я так и не понял, что меня так привлекает в этих работах, но я наткнулся на интересную цитату из «России вне заголовков», художественные страницы которой я регулярно просматриваю:

«Помню, как однажды на конференции в Америке один японский профессор встал и заявил: «Я всю жизнь изучал русскую литературу и выделил четыре основных качества русской прозы. Во-первых, это нечто непомерно большое по масштабу, а во-вторых, оно призвано научить читателя.В-третьих, это очень мрачно и лишено юмора. И в-четвертых, автор заносчиво ставит себя выше читателя. Но зато есть автор Сергей Довлатов, у которого все четыре качества перевернуты. Он не назидателен, он на равных беседует со своим читателем, пишет кратко и смешно».

Изображение предоставлено baja-greenawalts-cozybooknook.blogspot.co.uk

Это было преувеличением со стороны профессора. Дело в том, что русская литература не тщеславна, она просто слишком глубоко копает для большинства простых людей.И если мы хотим выделить фермент русскости, то он заключается в восприятии литературы как некоего ультратекста, литературы, выходящей за свои границы и непосредственно влияющей на жизнь, подобно проповеди. Такое отношение к миру не должно быть неприятным, и в других местах, безусловно, есть аналогичные ситуации. Но суть заключается в почти недостижимой цели перевода и повторного рендеринга этого для широкого потребления».

(Дмитрий Бак, профессор РГГУ, директор Литературного музея)

Я поймал себя на том, что смеюсь над заявлением японского профессора о том, что русская литература «мрачна и лишена юмора», поскольку я обнаружил, что это далеко не так, смеясь до упаду над некоторыми прочитанными томами – Булгакова, Булгакова, для начала.Тем не менее, я думаю, что Бак действительно попадает в точку, когда говорит о том, что нужно копать слишком глубоко — это глубина, которую я люблю в русской литературе, и я радуюсь ее способности смешивать юмор, пафос, глубокую философию с нелепостью. Я чувствую, что приближается еще один год, проведенный с русскими!

Нравится:

Нравится Загрузка…

Родственные

Русская библиотека – Серия Серия

Washington Square Press (Нью-Йорк, США)
Даты серий: 1967-1968
Размер: 5.5″ x 8,5″

Washington Square Press — это издательство Simon & Schuster , основанное в 1959 году с упором на художественную литературу в мягкой обложке, классическую и современную.

Русская библиотека  под редакцией Роберта Пейна была ограничена шестью названиями в твердом переплете, опубликованными в 1967 и 1968 годах. Большинство из них были менее известными произведениями, а некоторые никогда ранее не переводились на английский язык. Были объявлены еще шесть наименований, но, по-видимому, они не опубликованы.

1967
Сестра моя жизнь, Борис Пастернак. Перевод Филиппа К. Флайдермана.
Остров: Путешествие на Сахалин, Антона Чехова. Перевод Любы и Михаила Терпак.
Сказка о непогашенной луне и другие рассказы, Борис Пильняк. Перевод Беатрис Скотт.
Любовь и другие истории, Юрий Олеша. Перевод Роберта Пейна.

1968
Полное собрание пьес Владимира Маяковского.  Переведено Гаем Дэниелсом.
Солнечная ночь, , автор Нодар Дамбейз. перевод Джорджа Накашидзе.

Анонсировано, но не опубликовано:
Избранные стихи Анны Ахматовой, Перевод Кэрол В. Бартлетт.
Переписка с друзьями, Николая Гоголя, перевод Артура Хаджинса.
Избранные стихи Осипа Мандельштама, Перевод Питера Рассела. (опечатка в названии, автор Мандельштам)
Апокалипсис нашего времени, В.В. Розанов. Перевод Джанет Романофф.
Антология грузинской поэзии, Перевод Георгия Накашидзе.
Антология русской поэзии, Перевод Гая Дэниелса.

Куртки

были уникальными для каждой игры. « Любовные и другие истории » Юрия Олеши входит в число первых названий, опубликованных в 1967 году. На корешке, переде или переднем клапане куртки нет указания названия серии. На переднем клапане куртки есть описание книги и указана цена (4 доллара США).95).

На задней части куртки воспроизведены несколько абзацев из предисловия к книге. Название серии указано. На заднем клапане куртки размещена краткая биография автора и переводчика, а также заявление о целях серии:

.

РУССКАЯ БИБЛИОТЕКА представляет шедевры особой духовной энергии и свежего проникновенного стиля, характерного для ренессанса русской литературы XIX и начала XX века. В серию вошли работы как великих людей, так и их самых выдающихся современников, все в новых и окончательных переводах — первоклассных материалах для понимания России, ее культуры и ее народа.

Указан дизайнер куртки Милтон Глейзер.

Красный тканевый переплет с золотым шрифтом и названием серии на обложке книги.

Перед половиной титульного листа находится страница с указанием названия серии и редактора Роберта Пейна:

Половина титульного листа обращена к списку из пяти наименований, находящихся в печати, осень 1967 г., с шестью предстоящими изданиями, которые «готовятся». Ни одно из шести предстоящих названий не было опубликовано.

На титульном листе размещена иллюстрация с оттиском Washington Square Press и датой 1967 года.

На странице с авторскими правами указано, что один из рассказов, «Зависть», был первоначально опубликован в 1936 году издательством Hogarth Press.

.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.