Ханья янагихара маленькая жизнь цитаты: Цитаты из книги «Маленькая жизнь»

Содержание

Ханья Янагихара — Маленькая жизнь (Цитаты)

Потом он все раздумывал, а так ли уж плоха созависимость. Дружба приносила ему радость, от нее никто не страдал, так кому какое дело, есть у него созависимость или нет? Да и вообще, чем это созависимость в дружбе хуже созависимости в любовных отношениях? Почему в двадцать семь это похвально, а в тридцать семь — уже нездорово? Чем вообще дружба хуже любовных отношений? Почему не гораздо лучше? Ведь дружба — это два человека, которые день за днем остаются вместе, потому что их связывает не секс, не физическое влечение, не деньги, не дети, не собственность, а только обоюдный уговор быть вместе, взаимная преданность союзу, который никак нельзя узаконить. Друг становится свидетелем и тягостной череды твоих неудач, и долгих приступов скуки, и редких успехов. Дружба — это чувство, которое дает тебе почетное право видеть, как другого человека охватывает самое черное отчаяние, и знать, что ты тоже можешь впасть в отчаяние при нем.

***

Их миром управляют дети, маленькие деспоты, чьи нужды – школа, лагерь, хобби, репетиторы – диктуют каждое решение, и так будет продолжаться еще десять, пятнадцать, восемнадцать лет. Дети обеспечивают их взрослые годы постоянным и неотменяемым направлением, целью: они определяют, когда и на сколько ехать отдыхать; останутся ли свободные деньги, и если да, то как их потратить; они определяют каждый день, год, жизнь. Дети – это своего рода картография. Все что тебе остается, – следовать карте, которую они вручают тебе в день своего рождения.

Но у него и его друзей детей нет, и потому мир перед ними громоздится бесчисленными возможностями, буквально не давая прохода. Без детей статус взрослого никогда не может быть незыблемым, бездетный взрослый сам для себя создает взрослость, и как бы весело это ни было порой, это все же состояние постоянной зыбкости, постоянного сомнения. Во всяком случае для некоторых…

***

Комната благоухала неизвестными травами, зелеными, свежими, смутно знакомыми, как бывает, когда ты и не знал, что любишь что-то, пока оно внезапно не встретилось на твоем пути.

***

Он дремал под их негромкий разговор, такой скучный, что не было сил следить за его ходом, но этот разговор наполнял его душу покоем: это было идеальное воплощение взрослых отношений, когда у тебя есть кто-то, с кем можно обсудить механику совместного существования.

***

Но ему нелегко пришлось. По правде сказать, временами ему было невыносимо трудно, и времена эти еще не прошли. Когда он пообещал себе, что не станет исправлять Джуда, он позабыл, что невозможно разгадать человека и не желать при этом его исправить; все равно что диагностировать проблему и даже не попытаться ее решить – это не просто легкомысленно, это преступно.

***

«Малкольму-то о чем беспокоиться?» — спрашивал Джей-Би, когда Малкольм почему-либо нервничал, но он понимал: Малкольм беспокоится потому, что быть живым — значит беспокоиться. Жизнь непознаваема, полна страхов. Даже деньги Малкольма не могут защитить его полностью. Жизнь случится с ним, и ему придется держать перед ней ответ, как и всем остальным.

Они все искали опору — Малкольм в своих домах, Виллем в девушках, Джей-Би в красках, он в лезвиях, — искали чего-то, что будет принадлежать только им, за что можно будет держаться в этом страшном просторе и непостижимости мира, в беспощадности его минут, часов, дней.

***

Когда ему было чуть за тридцать, он смотрел на отношения окружающих и задавался вопросом, который тогда (и теперь) подогревал бесчисленные застольные беседы: что происходит между двумя людьми? Теперь, когда ему было почти сорок восемь, он видел отношения между людьми как отражение их самых острых и в то же время невыразимых желаний, их надежд и комплексов, которые обретали физическое воплощение в форме другого человека. Теперь он смотрел на пары – в ресторане, на улице, на вечеринке – и думал: почему вы вместе? Что для вас оказалось важнее всего? Чего не хватает в вас, что вам нужно получить от другого? Он считал теперь, что удаются те отношения, в которых оба партнера увидели в другом лучшее и решили это ценить.

***

«…из него получится типичный такой хирург, ну, знаешь, который «не всегда прав, но обязательно во всем уверен».

***

Тогда он взглянул на Джуда, и его охватило то чувство, которое он иногда испытывал, когда думал, по-настоящему думал о Джуде, о том, какая у него была жизнь: можно было назвать это чувство печалью, но то была печаль без жалости, печаль куда огромнее жалости, которая, казалось, вмещала в себя всех несчастных, надрывающихся людей, все незнакомые ему миллиарды, проживающие свои жизни, печаль, которая смешивалась с удивлением и благоговением перед тем, как люди повсюду изо всех сил стремились жить, даже когда им приходилось очень трудно, даже в самых ужасных обстоятельствах. Жизнь так печальна, но мы все ее живем. Мы все за нее цепляемся, все ищем в ней какого-то утешения.

***

«…у нужды в людях и в помощи нет срока годности. Нет такого возраста, когда это кончается».

***

«…а по воскресеньям мы что-нибудь готовили. Оказалось, что моя основная проблема — это недостаток терпения, неготовность смириться со скукой. Я отходил от плиты в поисках чего бы почитать и забывал, что оставляю ризотто, которое превращается в клейкую кашицу, или забывал, что надо перевернуть ломтики моркови в лужице оливкового масла, и, вернувшись, обнаруживал, что они пригорели к дну сковородки. (Готовка в какой-то неимоверной степени состоит, как оказалось, из поглаживания, обмывания, слежения, переворачивания, полоскания, смягчения — требований, которые я привык связывать с уходом за младенцем.) Другая моя проблема, сообщили мне, заключалась в стремлении к новизне, а это, судя по всему, гарантировало полный провал любого пекарского начинания.

— Это химия, Гарольд, а не философия, — повторял он все с той же полуулыбкой. — Ты не можешь нарушить заданные пропорции и надеяться, что все получится как положено.

— Ну а вдруг получится лучше, — сказал я, главным образом чтобы его повеселить — мне никогда не было трудно разыграть дурачка, если это могло доставить ему удовольствие, — и тут он улыбнулся, улыбнулся по-настоящему.

— Не получится», — сказал он.

В общем, в конце концов я таки научился кое-что готовить…»

***

Он сыграл Гайдна – сонату 50 ре мажор, одно из своих любимых произведений, такое яркое и духоподъемное, что оно, по его расчету, должно было развеселить их обоих. Но когда он закончил и рядом сидел все такой же тихий мальчик, ему стало стыдно – и за хвастливый, напористый оптимизм Гайдна, и за собственный всплеск самолюбования.

– Феликс, – сказал он и остановился. Феликс выжидательно молчал. – Что случилось?

И тут, к его изумлению, Феликс расплакался, и он попытался его утешить.

– Феликс, – сказал он, неловко обнимая мальчика за плечи. Он притворился Виллемом, который знал бы, что делать и что говорить, не задумываясь об этом. – Все будет хорошо. Честное слово, все образуется.

Но Феликс только зарыдал сильнее.

***

Отношения никогда не могут дать тебе все. Они дают тебе что-то. Представь себе все, что ты хочешь от человека: чтобы он был сексуально привлекательным, например, чтоб был интересным собеседником, чтобы обеспечивал тебя материально, был наделен высоким интеллектом, добротой, верностью — ты можешь выбрать три пункта из этого списка.

Три — и все. Может быть, четыре, если очень повезет. Все остальное тебе придется искать где-то еще. Это только в кино бывает иначе, но мы не в кино. В реальном мире надо решить, какие три качества для тебя важнее всего, и их искать в человеке, чтобы прожить с ним жизнь. Вот что такое реальная жизнь. Это ловушка, понимаешь? Если ты будешь искать все сразу, то останешься ни с чем.

***

Мне никогда не казалось — тебе, я знаю, тоже не кажется, — что любовь к ребенку выше, осмысленнее, значительнее, важнее любой другой. Мне так не казалось ни до Джейкоба, ни после. Но это особенная любовь, потому что в ее основе не физическое влечение, не удовольствие, не интеллект, а страх. Ты не знаешь страха, пока у тебя нет детей, и, может быть, именно это заставляет нас считать такую любовь более величественной, потому что страх придает ей величие. Каждый день ты просыпаешься не с мыслью «Я люблю его», а с мыслью «Как он там?». Мир в одночасье преображается в вереницу ужасов. Я держал его на руках, стоя перед светофором на переходе, и думал: как абсурдно считать, что мой ребенок, любой ребенок может выжить в этой жизни.

Такой исход казался столь же невероятным, как выживание какой-нибудь поздней весенней бабочки — знаешь, такие маленькие, белые, — которых мне иногда доводилось видеть в неверном воздухе, вечно в нескольких миллиметрах от столкновения с лобовым стеклом. Я скажу тебе, какие еще две истины мне открылись. Во-первых, не важно, сколько лет ребенку, не важно, когда и как он стал твоим. Как только ты назвал кого-то своим ребенком, что-то меняется, и все, что тебе в нем раньше нравилось, все твои прежние чувства к нему теперь в первую очередь окрашиваются страхом. Это не про биологию, это нечто большее — когда страстно хочешь не столько обеспечить выживание своего генетического кода, сколько доказать свою несокрушимость перед лицом уловок и нападок вселенной, победить те силы, которые хотят уничтожить твое. И второе: когда твой ребенок умирает, чувствуешь все, что должен чувствовать, все, о чем столько раз писало столько людей, поэтому я даже не стану ничего перечислять, а только замечу, что все написанное о скорби одинаково, и одинаково оно не случайно — от этого текста по большому счету некуда отступать.
Иногда что-то чувствуешь сильнее, что-то слабее, иногда — не в том порядке, иногда дольше или не так долго. Но ощущения всегда одинаковые. Но вот о чем никто не говорит: когда это случается с твоим ребенком, часть тебя, крошечная, но неумолимая часть испытывает облегчение. Потому что тот момент, которого ты ждал, страшился, к которому готовил себя с первого дня отцовства, наконец наступил. Ага, говоришь ты себе. Оно случилось. Вот оно. И после этого тебе больше нечего бояться.

***

…он не мог забыть финальный монолог, который произносил во втором акте, после того как жена объявляла, что уходит от него, поскольку не реализовалась в браке и уверена, что ей еще встретится кто-то более подходящий. Сет. Но разве ты не понимаешь, Эми? Это ошибка. Отношения никогда не могут дать тебе все. Они дают тебе что-то. Представь себе все, что ты хочешь от человека: чтобы он был сексуально привлекательным, например, чтоб был интересным собеседником, чтобы обеспечивал тебя материально, был наделен высоким интеллектом, добротой, верностью — ты можешь выбрать три пункта из этого списка. Три — и все. Может быть, четыре, если очень повезет. Все остальное тебе придется искать где-то еще. Это только в кино бывает иначе, но мы не в кино. В реальном мире надо решить, какие три качества для тебя важнее всего, и их искать в человеке, чтобы прожить с ним жизнь. Вот что такое реальная жизнь. Это ловушка, понимаешь? Если ты будешь искать все сразу, то останешься ни с чем. Эми (плачет). И что же выбрал ты? Сет. Не знаю. (Пауза) Я не знаю. В то время он не верил в эти слова, потому что тогда все и вправду казалось возможным: ему было двадцать три, все вокруг были красивы, привлекательны, умны и блестящи. Все думали, что останутся друзьями на десятилетия, навсегда. Но у большинства, конечно, так не случилось. Только становясь старше, понимаешь, что в людях, с которыми встречаешься и спишь, можно ценить одни качества, а в тех, с кем собираешься жить жизнь, быть рядом, проводить день за днем, — совсем другие. Если ты умен и удачлив, ты запомнишь эту истину, научишься ее принимать. Выяснишь, что для тебя важнее всего, и будешь искать именно это, научишься быть реалистом. Они все выбрали разное: Роман красоту, добрый нрав, покладистость; Малкольм, очевидно, надежность, здравый смысл (Софи была ужасающе практична) и общность эстетических взглядов. А он? Он выбрал дружбу. Разговоры. Доброту. Ум. Когда ему было чуть за тридцать, он смотрел на отношения окружающих и задавался вопросом, который тогда (и теперь) подогревал бесчисленные застольные беседы: что происходит между двумя людьми? Теперь, когда ему было почти сорок восемь, он видел отношения между людьми как отражение их самых острых и в то же время невыразимых желаний, их надежд и комплексов, которые обретали физическое воплощение в форме другого человека. Теперь он смотрел на пары — в ресторане, на улице, на вечеринке — и думал: почему вы вместе? Что для вас оказалось важнее всего? Чего не хватает в вас, что вам нужно получить от другого? Он считал теперь, что удаются те отношения, в которых оба партнера увидели в другом лучшее и решили это ценить.

***

Справедливость — это концепция, которой обучают воспитанных детей; это руководящий принцип всех детских садов, и летних лагерей, и песочниц, и футбольных площадок. […] Справедливость существует для счастливых людей, у кого в жизни было больше стабильности, чем непостоянства. А «правильно» и «неправильно» — это для людей не то чтобы несчастных, но истерзанных, испуганных.

***

Это были его друзья, его первые друзья, и он понимал, что дружба — это постоянный обмен: обмен приязнью, временем, иногда деньгами и всегда — информацией.

Ханья Янагихара «Маленькая жизнь»: mint_lavender — LiveJournal

«Конечно, его печалило, что его сексуальная жизнь и домашняя жизнь протекали в разных вселенных, но он был достаточно взрослым и знал: в любых отношениях есть что-то неосуществившееся, разочаровавшее, что-то, чего приходится искать на стороне. Например, жена его друга Романа, красивая и верная, не отличалась большим умом: она не понимала фильмов, в которых снимался Роман; разговаривая с ней, приходилось все время приспосабливаться, корректировать скорость, сложность и содержание беседы — ее неизменно сбивали с толку разговоры о политике, финансах, литературе, искусстве, еде, архитектуре или экологии. Он видел, что Роман знает об этом недостатке Лизы и их отношений. «Ну знаешь, — сказал он как-то Виллему, — если я захочу интересной беседы, я могу поговорить с друзьями, правда же?» Роман женился одним из первых среди его друзей, и в свое время Виллем был поражен его выбором. Но теперь он знал: всегда приходится чем-то жертвовать. Вопрос только чем. Он знал, что некоторым — Роману, Джей-Би, вероятно — его жертва показалась бы немыслимой. Ему и самому так показалось бы когда-то.

В эти дни он часто вспоминал пьесу студенческих лет, написанную плодовитой и пробивной студенткой отделения, которая потом прославилась сценариями шпионских фильмов, но в то время пыталась писать про несчастливых супругов в стиле Гарольда Пинтера. Пьеса «Как в кино» рассказывала про такую несчастливую пару, живущую в Нью-Йорке: он профессор классической музыки, она либреттистка. Поскольку им обоим было за сорок (в те годы этот возраст представлялся им серым берегом, невероятно далеким и невообразимо мрачным), они были лишены чувства юмора и пребывали в тоске по своей молодости, поре надежд и обещаний, когда все таило в себе романтику и сама жизнь казалась сплошным романом. Он играл мужа, и хотя давно понял, что пьеса ужасна (в ней встречались реплики вроде: «Пойми, это не „Тоска“! Это жизнь!»), он не мог забыть финальный монолог, который произносил во втором акте, после того как жена объявляла, что уходит от него, поскольку не реализовалась в браке и уверена, что ей еще встретится кто-то более подходящий.

Сет. Но разве ты не понимаешь, Эми? Это ошибка. Отношения никогда не могут дать тебе все. Они дают тебе что-то. Представь себе все, что ты хочешь от человека: чтобы он был сексуально привлекательным, например, чтоб был интересным собеседником, чтобы обеспечивал тебя материально, был наделен высоким интеллектом, добротой, верностью — ты можешь выбрать три пункта из этого списка. Три — и все. Может быть, четыре, если очень повезет. Все остальное тебе придется искать где-то еще. Это только в кино бывает иначе, но мы не в кино. В реальном мире надо решить, какие три качества для тебя важнее всего, и их искать в человеке, чтобы прожить с ним жизнь. Вот что такое реальная жизнь. Это ловушка, понимаешь? Если ты будешь искать все сразу, то останешься ни с чем.
Эми (плачет). И что же выбрал ты?
Сет. Не знаю. (Пауза) Я не знаю.

В то время он не верил в эти слова, потому что тогда все и вправду казалось возможным: ему было двадцать три, все вокруг были красивы, привлекательны, умны и блестящи. Все думали, что останутся друзьями на десятилетия, навсегда. Но у большинства, конечно, так не случилось. Только становясь старше, понимаешь, что в людях, с которыми встречаешься и спишь, можно ценить одни качества, а в тех, с кем собираешься жить жизнь, быть рядом, проводить день за днем, — совсем другие. Если ты умен и удачлив, ты запомнишь эту истину, научишься ее принимать. Выяснишь, что для тебя важнее всего, и будешь искать именно это, научишься быть реалистом. Они все выбрали разное: Роман красоту, добрый нрав, покладистость; Малкольм, очевидно, надежность, здравый смысл (Софи была ужасающе практична) и общность эстетических взглядов. А он? Он выбрал дружбу. Разговоры. Доброту. Ум. Когда ему было чуть за тридцать, он смотрел на отношения окружающих и задавался вопросом, который тогда (и теперь) подогревал бесчисленные застольные беседы: что происходит между двумя людьми? Теперь, когда ему было почти сорок восемь, он видел отношения между людьми как отражение их самых острых и в то же время невыразимых желаний, их надежд и комплексов, которые обретали физическое воплощение в форме другого человека. Теперь он смотрел на пары — в ресторане, на улице, на вечеринке — и думал: почему вы вместе? Что для вас оказалось важнее всего? Чего не хватает в вас, что вам нужно получить от другого? Он считал теперь, что удаются те отношения, в которых оба партнера увидели в другом лучшее и решили это ценить.

И, может быть, не случайно он впервые стал сомневаться в психотерапии — в ее обещаниях, ее основах. Раньше он всегда считал, что терапия как минимум безвредна: в юности он относился к ней как к роскоши; само право говорить о своей жизни пятьдесят минут кряду, практически монологом, казалось ему доказательством, что его жизнь теперь достойна такого пристального внимания, такого внимательного слушателя. Но в последнее время он стал замечать, что терапия его раздражает — своей зловещей, как ему теперь казалось, педантичностью, своей предпосылкой, будто жизнь подлежит починке, будто существует социальная норма и пациента следует направлять в ее русло.

— Ты чего-то недоговариваешь, Виллем, — сказал Идрисс, который был его терапевтом много лет, и он промолчал. Терапия, терапевты обещали категорически воздерживаться от оценки (но разве это возможно — говорить с человеком и не подвергаться оценке?), и все-таки каждый вопрос как будто тихонько, но неумолимо подталкивал к признанию какого-то недостатка, к решению проблемы, о существовании которой ты и не подозревал. За долгие годы он видел, как люди, уверенные, что у них было счастливое детство и родители их любили, обнаруживали благодаря терапии, что нет, не было, и нет, не любили. Он не хотел этого для себя, не хотел, чтобы ему говорили, что его довольство жизнью всего лишь иллюзия«.

Ханья Янагихара — Маленькая жизнь

Название: Маленькая жизнь

Автор: Ханья Янагихара

Жанр: зарубежная проза

Год выпуска: 2015 г.

Количество страниц: 684

Прочитано: апрель 2017

Описание: Американская писательница Ханья Янагихара создала необычный роман, где и о страшном, и о радостном говорится без лишнего надрыва и сентиментальности. Четверо друзей — талантливый архитектор Малкольм, начинающий актер Виллем, уверенный в собственной неповторимости художник Джей-Би и гениальный юрист и математик Джуд — пытаются добиться успеха в Нью-Йорке, но оказывается, что ни карьера, ни деньги, ни слава не могут справиться с прошлым, если оно сильнее жизни… 

Моё мнение: Очень сложно дать однозначную оценку книге, но в одном я уверена на 100%: прочитав книгу, ты действительно переживаешь жизнь. Очень тонко переданы характеры персонажей. Прочитав книгу становятся понятными поступки героев, их мысли и видение мира. Моментами очень сложно читать из-за эмоциональной нагрузки, которая, бывает, зашкаливает.

Это книга о личных переживаниях, о внутренних проблемах и конфликтах. Это поистине американизированное произведение, ведь та жизнь, которой живут люди в штатах не всегда уместны в жизни других людей. Но, к сожалению, сейчас такое мышление искусственно навязывается, в том числе такими книгами. Это книга об искалеченных личностях. И, если сначала, в детстве, её уродовали против воли, то уже во взрослом состоянии эта тенденция продолжается самостоятельно, с удовольствием.

Читая, понимаешь жёсткую привязанность людей к выдумыванию каких-либо личных традиций.Но разве не делают традиции жизнь более несчастной? Ведь тогда ожидается конкретный год, или день, или час для определённых событий. Сказать, что любит, обнять, приготовить любимое блюдо и т.д. почему не делать это когда захочется? Зачем нужна привязка к одному моменту? Такие «традиционные» моменты очень ценные, я понимаю, но разве же не сталкиваются герои с проблемой невысказанных слов, несделанных дел, что неизменно ведёт к разочарованию и сожалениям. Я имею в виду, что всё это взаимосвязано. Ожидание подходящего времени…Разве не глупая условность, которой не место в жизни разумного человека?

Это книга о роли страхов и комплексов в нашей жизни. И о том, что многое выдумываем мы сами. Убеждаем себя и окружающих в иллюзорных недостатках, которые почти всегда надуманны и беспочвенны.  Всё это заставило меня пересмотреть отношение к себе. 

 

Что понравилось: Я просто в восторге от манеры автора вести повествование, потом неожиданно переключаться на какое-то воспоминание, увлекать им, и потом, также неожиданно, возвращаться к основной линии.

Также мне понравилась разноплановость. Новая часть может начинаться от разных персонажей. И не всегда сразу понятно от  кого именно. Как будто тебя подвешивают над землёй и дают решать ребус.  

 

Что не понравилось: Чрезмерное, утомляющее, на мой взгляд, количество раз, когда герой жалеет себя, бесконечные угрызения совести по поводу того, что сделал и не сделал, огорчения, разочарования, обиды, самокопание, самобичевание. От того жутко устаёшь. Именно поэтому хочется бросить книгу.


Опять же американизированная часть: я тот, кто я есть, меня не изменить. Я когда-то сделал кое-что плохое, поэтому и дальше буду вести себя, как скотина. Меня не исправишь.  (ಠ╭╮ಠ)


Мы наблюдаем за человеком на протяжении всей его жизни. Но его эмоциональная несостоятельность остаётся на одном уровне. Ему 50, а он все ещё совершает те же ошибки и питается теми же страхами, что и в 15. Я понимаю, что детские травмы — самые сильные, но невозможно с таким упорством расшибать голову об одни и те же камни.


Тенденции таковы, что отношения, в которых эго ставится в красный угол, стали  нормой, и обратное в современном мире граничит с героизмом. Я против такой позиции.

 

 

Цитаты:

Иногда он думал, что неплохо быть геем из-за прилагающихся к этому статусу аксессуаров, набора политических убеждений и эстетических вкусов.

Класс. Это больше не просто чувство, это набор правил и социальных условий, которым ты обязан соответствовать. Это меня слегка удивляет.


Дружба, товарищество — они так часто идут вразрез с логикой, так часто обходят стороной достойных, так часто осеняют странных, нехороших, причудливых, искалеченных.


Твоя жизнь будет ничуть не менее ценной или оправданной, если у тебя не будет детей.

Мой итог: Книга в целом хороша, но перечитывать её второй раз желания не возникает. Однако очень много хороших мыслей о современном обществе и отношениях между людьми. Почитать, думаю, стоит. Если даже не ради того, чтобы пересмотреть свою жизнь и отношения, то затем, чтобы увидеть, как ценны маленькие события на фоне большой жизни. 

От чтения лучше воздержаться людям тонко душевной организации (местами очень подробно описаны сцены насилия), придерживающимся традиционного уклада жизни, гомофобам или тем, кто не переносит в литературе нецензурную брань (и на мой взгляд, здесь она не добавила эмоциональной окраски).

Похожее

Ханья Янагихара. В сторону рая через тернии постмодерна

Текст: Денис Безносов

11 января вышел новый роман Ханьи Янагихары To Paradise («В сторону рая»), большая книга о проблемах современной цивилизации, события которой разворачиваются с конца утопического XIX столетия в недалекое антиутопическое будущее. После огромного успеха «Маленькой жизни» этот роман (за который издатели выплатили аванс с шестью нулями) обречен на внимание и русский перевод. Что вполне естественно. Мы попросили нашего постоянного англочитающего обозревателя Дениса Безносова заранее подготовить русских читателей к тому, что их ждет. И выяснилось, что, по его мнению, ждет их нечто далеко не бесспорное.

Американская писательница Ханья Янагихара прославилась многостраничной и чрезвычайно размашистой Little Life – размышлением о травмах, насилии и дружеской поддержке, романом воспитания, взросления, изживания личной трагедии. Филигранно выписанные детали, внимательная каталогизация осязаемо-предметного мира, многочисленные второстепенные герои с длинными живыми диалогами соседствовали там с неловко прописанными, где-то вычурными сценами насилия и такими же неловкими переживаниями их последствий. Наряду с целостным дебютным The People in the Trees, этот куда более знаменитый второй роман продемонстрировал чудовищную эклектику художественной манеры Янагихары, где несомненное умение обращаться с текстом начисто перечеркивалось неумением (либо нежеланием) довести этот текст до ума. Впрочем, публике это пришлось по душе.

Новый роман Янагихары с возвышенным названием To Paradise (буквально – «К раю») задуман как эпическое, предельно пестрое произведение. Сюжет намеренно раздроблен и предполагает внимательное вчитывание для последующей сборки разрозненного материала воедино.

Книга поделена на три части. В первой говорится об альтернативно-вымышленном прошлом – 90-х годах XIX века, либеральном «суверенном штате» Нью-Йорк, где давно легализованы однополые браки и царит невероятная свобода (не чета другим по-прежнему закостенелым штатам). В центре сюжета любовный треугольник Дэвида, Эдварда и Чарльза. Вторая часть рассказывает о 80-90-х годах прошлого столетия, страшной эпидемии (вероятно, СПИДа) и постколониальных страданиях гавайских эмигрантов (поскольку отец протагониста, он же один из рассказчиков, родом оттуда – как, кстати, и отец самой Янагихары). Главных героев снова зовут Дэвид, Эдвард и Чарльз, имена второстепенных перекликаются с упомянутыми ранее, сто лет назад. И наконец, события третьей части происходят в 2040-90-х, в традиционно машинизированном постапокалипсисе, который в угоду актуальной повестке случился из-за последствий некоей пандемии, разразившейся на заре 2000-х. Кругом тоталитарное общество, клишированная антиутопия и сплошные последствия заболеваний и экспериментальных вакцин (рассказчица, которую, разумеется, зовут Чарли, практически лишена эмоций из-за побочных эффектов от одного из таких препаратов).

Место обитания бесконечных Дэвидов-Эдвардов-Чарльзов и сопровождающих их Питеров с Персивалями – Вашингтон-сквер, площадь, некогда прославленная одноименным романом великого Генри Джеймса. Каждая часть оканчивается глубокомысленным «to paradise», как бы деликатно намекая на смысл названия. Стили, интонации, рассказчики меняются (основных голосов пять), не обходится без всевозможного интертекстуального фундамента и отсылок к различным источникам, литературным и не очень.

Подобное нагромождение разномастных элементов едва ли способно удивить сейчас, в постпостмодернистской ситуации, где автор давно умер, кругом поджидают симулякры, персонажи – части большого конструктора, а каждое слово – набившая оскомину цитата. В то же время линейный реализм (каким бы изощренным он ни был) по-прежнему находится в глубоком кризисе, периодически полуслучайно выбираясь на поверхность благодаря изображению «героя нашего времени» и сопровождающей его – «как сумасшедший с бритвою в руке» – актуальной повестке. Тем временем умная западная проза учится преодолевать безысходность, синтезируя наработки литературы XX века, чтобы убедительно высказаться о современном мире. Иногда ей это удается (см. «сезонную трилогию» Али Смит, Bleeding Edge Пинчона, Middle England Коу или Crossroads Франзена), иногда нет, и To Paradise – яркий пример последнего.

В сущности, Янагихара задумала что-то вроде митчелловского «Облачного атласа», где сюжеты, рассредоточенные по разным временны́м периодам, тоже соединяются между собой при помощи неочевидной (на первый взгляд) логики. Не отыскав больших метафизических идей, Янагихара решила «заземлить» повествование, порассуждать о важном и похвальном – равноправии, толерантности, преломлении этики, технологическом прогрессе, последствиях колониальной политики и прочем, гарантирующем интерес широкой читательской аудитории (немудрено, что издательство Doubleday заплатило миллион долларов за права на публикацию). Кроме того, конечно, не обошлось без пандемии – To Paradise встраивается в целую серию «постковидных» романов, опубликованных за последний год и готовящихся к публикации в этом. Однако тема эпидемии преподносится здесь так же вычурно и навязчиво, как сцены насилия в Little Life. Иной раз и вовсе складывается ощущение, что такой исторический фон вмонтирован в книгу для пущего украшения.

При этом стилистически To Paradise скроен довольно ладно. Янагихара – автор начитанный, по ее собственным словам, числящий среди своих ориентиров в современной прозе Кадзуо Исигуро, Джона Бэнвилла и Хилари Мантел. Иными словами, в умении строить фразу ей не отказать. Другое дело, что знание, как ваять симметричные композиции, формулировать реплики, конструировать разные языки повествования, апеллирующие к классическим претекстам, за неимением целостного высказывания превращается в своеобразные упражнения в стиле.

Такие сочинения имеют полное право на существование, даже обладают определенным очарованием, но будучи растянутыми до 700-страничного объема начинают утомлять, навевать тоску. И никакие намеки на зашифрованные там глубинные смыслы, ни зыбкие, но многозначительные связи между повествованиями, которые читателю необходимо нащупать и распознать, ни благородные намерения рассказать городу и миру о катастрофе взаимонепонимания – увы, не спасают.

Нелегкое дыхание – Weekend – Коммерсантъ

Из множества восторженных откликов, предварявших выход у нас этой книги, полностью согласиться можно с одним. Она такая (далее обычно идут эпитеты «грандиозная», «великая» и т. д. и т. п., но лучше остановиться на просто «такая»), что каждый читатель видит, прочитывает в ней свое, с каждым она разговаривает «лично». Это, похоже, правда. Во всяком случае я не вижу другой возможности начать эту рецензию, кроме как с личного признания.

Вот оно. Я уже давно нахожусь в уверенности, что хватит, невозможно больше обращаться с читателем, как с описанной Умберто Эко «очень образованной женщиной». Той, которой нельзя сказать «люблю тебя безумно», потому что тот, кто хочет сказать это, понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что подобная фраза — прерогатива литературы, что она ею истощена и обессмыслена. Ей можно только сказать: как говорится (или — как сказано там-то и там-то), люблю тебя безумно.

Пора, необходимо даже заканчивать с этим «как говорится», пора освободиться от гнета «все уже сказано». С тем, как мы думаем, и вообще с нашей головой в последнее столетие поработали достаточно, пора приняться за то, что мы чувствуем, и вообще за наше сердце. Где серьезный и осознанно сделанный роман, вызывающий живую эмпатию? И вот «Маленькая жизнь» — вроде бы ровно такой роман. Который приносит ощущения сопереживания и включенности.

Но. Он приносит их способом практически физиологическим и, соответственно, манипулятивным — автор нажимает на проверенные болевые точки нашего сознания, делая нашу реакцию (и нашу ажитацию) предсказуемой и управляемой. И мой личный вопрос в связи с этим заключается в том, стоит ли производимая так тренировка нашего, заржавевшего от десятилетий «умной литературы», душевного аппарата того, чтобы подвергаться этой махинации.

А ведь вообще-то в том, как Ханья Янагихара устраивает свою книгу, есть много искусности (умно-человеческая интонация русского перевода дает это почувствовать). Особенно замечательно она обходится со временем. Повествование распространяется на 30 лет жизни героев и к тому же выхватывает фрагменты их детства, но при этом происходит все это в неком усредненном «сейчас» и усредненном «тогда», где не важны ни технологические, ни политические признаки времени, потому что это время души, где счет ведется на любови, ссоры, разочарования, трагедии и примирения. Ее герои — сначала выпускники колледжа, явившиеся завоевать Нью-Йорк, а потом уже добившиеся успеха ньюйоркцы,— не меняются (хотя их года честно увеличиваются к концу книги), их чувства не притупляются, их фобии не меркнут. И в этом есть что-то очень точное про возраст — все той же души.

Но этому роману недостаточно быть тонким и проницающим, он хочет влиять, менять внутренний мир читателя. И то, какими средствами автор идет к этой цели, практически эту тонкость отменяет. Против лома нет приема — то, что это правило часто (хоть и грубо) работает в жизни, не означает, что на нем можно строить литературу. Во всяком случае литературу, рассчитанную не только на ускорение сердцебиения и растроганно-испуганное «ахх».

Это «ахх» из нас действительно извлекают. Потому что что же еще мы можем исторгнуть — и вообще, что, кроме самого очевидного, мы можем почувствовать — когда нам рассказывают, ну, например, как доверчивого ребенка избивают и насилуют, заставляют торговать собой, а потом еще находится и такой персонаж, который в дополнение к прочему решает переехать его пару раз на автомобиле. А этот мальчик — ну, например,— думает, что во всем этом его вина, а потом, когда, несмотря на все эти травмы, становится успешным, хоть и нездоровым человеком, считает себя «грязным», недостойным любви и даже продолжает себя наказывать.

Справедливости ради надо сказать, что это вот уверенное нажимание на безотказные болевые точки не то чтоб литературная новость и многажды использовалось в текстах безусловно канонизированных. Но от рассчитанных на такое же действие «случаев», скажем, погибающего в первом же бою Пети Ростова или диккенсовского бродяжки Джо, который «умер, ваше величество», случай «Маленькой жизни» (тут следует говорить обо всем романе, а не о его герое) отличается тем, что в таком хватании читателя за кишки и наматывании их на руководящую руку автора и есть главный мотор этой семисотстраничной книги, то, что составляет ее эмоциональный сюжет.

При этом «Маленькая жизнь», разумеется, ни в коем случае не книга про насилие (его там и в процентном отношении куда меньше, чем всего остального). Это (опять же — разумеется) книга про любовь, дружбу и ценность жизни, от хрупкости которой у нас перехватывает дыхание.

Хотя нет, это его перехватило, когда автор нажимал нам на солнечное сплетение в области «жестокость по отношению к детям», «детская травма», «чувство вины», а то, что сейчас,— это просто одышка.

Ханья Янагихара. Маленькая жизнь. М.: Corpus, 2016. Пер. А. Борисенко, А. Завозовой, В. Сонькина

Что читала редакция «Афиши Daily» в 2020 году

Редакторы «Афиши Daily» рассказывают, какие хорошие книги они читали в ушедшем году.

Николай Овчинников

Редактор раздела «Музыка»

«Новая критика»

Сборник под редакцией Александра Горбачева — манифест не новой критики, конечно же, но возвращения нормальной музыкальной журналистики в ее классическом образе. Этого давно не хватало: въедливых разборов, подробных описаний, бесконечного неймдроппинга, обращения к гениям прошлого. С половиной текстов хочется жарко спорить — и это тоже важный показатель: музыкальная критика в последние годы редко задевала за живое. Вот, к счастью, получилось.

«Все свободны» Михаила Зыгаря

Михаил Зыгарь финализирует нашу картину мира, связанную с 1996 годом. Примерно половина изложенных фактов — при всей их спорности — вызывает желание взять спикера за грудки и заорать: «Да вы что там, охренели все, что ли?» Зыгарь показывает, что российская история последних 30 лет — злая версия комедии братьев Коэн. Все смешно, нелепо и никто не в выигрыше.

Александра Ларионова

Редакторка социальных сетей

«Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары

Самая триггерная книга, которая точно разобьет вам сердце. Читать такое в начале весеннего карантина — это как при пожаре окна открыть. Наверное, одна из самых потрясающих авторок современности, которая нам сейчас очень нужна. Книга про настоящую дружбу, любовь, Нью-Йорк и травмы. Обещать не могу, но, кажется, к концу книги вы немного переродитесь.

Издательство Corpus, перевод Александры Борисенко, Анастасии Завозовой, Виктора Сонькина

Лизавета Шатурова

Шеф-редакторка раздела «Красота»

«Кинг-Конг-теория» Виржини Депант

Книга, которая в моем воображении заменяет одновременно все фильмы про Лару Крофт, Ангелов Чарли и других крутых девчонок, если убрать из них все клише и оставить только мощнейший эмпауэрмент. Депант не обсуждает сексизм и все его проявления, она принимает его как данность и превращает в источник постоянной светлой ярости, которая, в свою очередь, не разрушает, а, напротив, питает читателя уверенностью в том, что все будет хорошо.

Издательство No Kidding, перевод Евгения Шторна

«О чем мы молчим с моей матерью» Мишель Филгейт

Серия историй, которые больше напоминают законспектированные сеансы у психотерапевта. Авторы разных гендеров и этнических групп, разного достатка и прочих привилегий показывают, что, несмотря на известную цитату, все несчастливые семьи похожи друг на друга.

Издательство «МИФ», перевод Екатерины Петровой, Ольги Терентьевой, Наталии Флейшман

Анна Махорина

Редакторка раздела «Красота»

«Нормальные люди» Салли Руни

Не выдержав и половины первого эпизода сериала «Нормальных людей» (ну сложно смотреть, когда на экране ничего не происходит), решила попробовать книгу и проглотила за три вечера. Наверное, так бывает, когда находишь в героях и сюжете что‑то очень близкое себе: ну с кем не бывало, что романтические отношения не складываются просто потому, что вы не можете нормально поговорить друг с другом? Финал остается открытым, но хочется верить, что у героев (и у тебя самого) все будет хорошо.

«Большое небо» Кейт Аткинсон

В этом году Аткинсон порадовала как фанатов детективного жанра вообще, так и поклонников ее серии о частном сыщике Джексоне Броуди — в частности, выходом четвертой книги. Автор снова идеально балансирует между собственно детективным сюжетом, личными переживаниями героев и семейными отношениями самого Броуди. А можно сразу же посоветовать еще пару-тройку идеальных детективных серий? Роберт Гэлбрейт — про сыщика Корморона Страйка, Тана Френч — цикл «Дублинский отдел убийств» и все книги Жоэля Диккера с 2012 года.

Издательство «Азбука», перевод Анастасии Грызуновой

Егор Михайлов

Редактор раздела «Мозг»

«Пятьдесят лет любви» Виталия Терлецкого, Алексея Хромогина и Ольги Лаврентьевой

Сборная независимых российских комиксистов решила издать комикс про Гитлера, в итоге издала комикс про то, что невозможно в России 2020 года издать комикс про Гитлера. Получилось высказывание о свободе творчества, цензуре, самоцензуре и любви, которое начинается цитатами из песни Михаила Елизарова и фильма Тайки Вайтити, а заканчивается тремя страницами, на которых доцент «Вышки» объясняет и без того, кажется, очевидную мысль о том, что обвинять всех подряд в пропаганде нацизма — это глупость какая‑то. И поскольку никто не в безопасности, тоже на всякий случай уточню: Адольф Гитлер — военный преступник, он очень плохая бяка. А эта книга, наоборот, хорошая.

«Сердце из стекла» Дебби Харри

Честно признаюсь, что до этой книги я как‑то не вполне осознавал, что Дебби Харри — не просто одна из главных звезд своего поколения, но и музыкантка, по важности вполне сопоставимая с Игги Попом и Дэвидом Бирном. На протяжении 350 страниц эта блондинка тусит с Дэвидом Боуи, дружит с Уорхолом и Гигером, целуется с Жан-Мишелем Баския, протаскивает хип-хоп в телевизор, колошматит Энди Кауфмана и едва не снимается в «Бегущем по лезвию» — при этом оставаясь иконой стиля и находя добрые слова даже для самых неоднозначных людей в своей жизни. Ну и еще это одна из самых красивых книг, которые я в руках держал, не пожалейте, купите ее в бумаге.

Издательство «МИФ», перевод Д. Смирновой

Федор Кузьмин

Редактор раздела «Новости»

«Русский дневник» Джона Стейнбека

Масштабные путевые заметки, сделанные Стейнбеком в 1947 году во время путешествия по Советскому Союзу вместе с фотографом Робертом Капой. С точки зрения журналистики пользы от этой книги — ноль, потому что советские чиновники показали Капе и Стейнбеку только парадные места, а львиную долю времени оба репортера тусовались в отеле с иностранцами и пили шампанское. Однако дело здесь не в достоверности: хоть книга и не описала СССР таким, какой он есть (это признавал и сам Стейнбек), она стала самостоятельным литературным произведением, где закрытая от всего мира страна показывается через призму восприятия и специфического юмора писателя.

Книжка попала ко мне случайно: я впопыхах бросил ее в рюкзак, когда сам отправлялся в путешествие по России, — чтобы было что почитать в дороге. В результате «Русский дневник» помог мне привезти из путешествия собственный репортаж о жизни в России.

Интересное наблюдение: в середине книги есть вставка, где их русский со Стейнбеком быт с изрядной долей иронии описывает Роберт Капа. Этот отрывок занимает всего несколько страниц, но фотограф в одну калитку убирает нобелевского лауреата по литературе по степени юмора и работе с деталями.

Максим Сухагузов

Редактор раздела «Кино»

«Муравечество» Чарли Кауфмана

Абсолютный талмуд на 700 страниц про жизнь и мысли вымышленного кинокритика, исполненный эскапизма, цитат, извращения и неожиданных сравнений, которых хватит на целый год. Кто‑то скажет, что автор «Адаптации» и «Вечного сияния чистого разума» — зануда и мизантроп, так мы Кауфмана за это и полюбили (в том числе за его режиссерскую работу этого сезона «Думаю, как все закончить»). Если кому‑то нудно разговаривать с людьми, то добро пожаловать на эти сотни страниц, а если кому‑то вовсе не нужны даже слова, то добро пожаловать в кинематограф Кауфмана. Как правильно написал на обороте книги кинокритик «Афиши Daily» Станислав Зельвенский: «Симметричный ответ на все рецензии, что мы писали эти 20 лет».

Издательство Individuum, перевод Сергея Карпова и Алексея Поляринова

«Безлюдное место. Как ловят маньяков в России» Саши Сулим

Важное напоминание для тех, кто пресытился тру-крайм-документалками на Netflix: настоящий мрак и не штампованное зло на самом деле скрываются здесь рядом и заслуживают своего осмысления.

Артем Колганов

Редактор раздела «Города»

«Postcapitalist Desire: The Final Lectures» Марка Фишера

Одиннадцать лет назад Марк Фишер поставил диагноз современности понятием капиталистического реализма: мы живем в затянувшемся настоящем моменте и даже не можем помыслить некапиталистическую альтернативу. Однако в последние годы жизни (британский критик умер в январе 2017 года) Фишер искал варианты лучшего будущего — и его последний лекционный курс заметно контрастирует с пессимизмом ранних работ. Фишер не представляет посткапитализм как единый проект, это скорее набросок возможного будущего — но, возможно, потому он и выглядит убедительнее многих других попыток преодолеть горизонты воображения.

«Гараж» Оливии Эрлангер и Луиса Ортеги Говелы

Эта книга — пример того, как через один-единственный объект можно кратко рассказать о главных культурных событиях двадцатого века. Эрлангер и Говела задумывали свою работу как архитектурное исследование, но отталкивались от персонального опыта — и на выходе получилась книга на грани нон-фикшена и художественной литературы, в которой Фрэнк Ллойд Райт встречается с Гвен Стефани, а место для хранения ненужных вещей превращается в резиденцию многомиллионных корпораций.

Ханья Янагихара «Маленькая жизнь» — sendme_serenity — LiveJournal

Так, я дочитала книгу, потому что она меня слишком достала и вогнала в такую печаль, что мне даже жить было сложно вокруг ее чтения.

Кратко о свежем.

Да, концовка примиряет. Не можешь уже шипеть на явные недостатки и на то, что бесило во время чтения. И тем не менее.

Согласна, что местами фанфикшн, причем такой… Упивающийся своими мыслями и чувствами, которые во главе угла. И это местами отрезвляет, что хорошо.

Не плакала над последними страницами. Была светлая грусть и полное понимание того, что произойдет. Я благодарна автору за то, что уход уместился в пару абзацев, уход мне не нужно было раскладывать по полочкам. По сути он уходил уже давно, он наконец поставил точку.

Для меня всегда было ясно, что, рассказав себя, он себя исчерпает. Тайна, что сидела в нем, запертая, составляла его суть, его сущность, его бренную тленность, его жизнь. Раздав свои воспоминания, раздарив их, сначала любимому человеку, а затем и психотерапевту и приемным родителям, он развеял свой собственный пепел. Виллем склеил его бренность, с его уходом клей испарился. Все.

Может, я не верю в светлые концовки таких историй, хотя во время чтения меня бесила мысль, что автор его убьет. Я воспринимала ее как палача своего героя. Она влюбила нас в Джуда. И она же его бесстрастно уничтожала. Все сцены, в которых в мальчике убивали человеческое, веру в людей, в справедливость, в жизнь, в любовь- страшны до одурения. Я читала их, зло матерясь.

Почему еще это фикшн- он слишком зациклен, завернут, во много слоев немыслимой паутины эмоций и переживаний, упивается ими, воспевает их. То, что герои гиперболизированно талантливы и успешны- временами вызывает скепсис. Например, Джуд. Музыка, пение. Это ведь не механизированные виды искусства. Ведь для них нужна жизнь, нужна вера, любовь, чувство, осязание красоты и себя, как существа, способного не только делать так, как велят, но и выражать себя нетривиальным, восхищающим образом, творцом красоты. Готовка… Это навык и терпение, да, но готовить хорошо- не механический процесс. А ведь после того, что с ним сделали, в нем красота умерла.

Безумие, что автор лишила его возможности чувствовать возбуждение. Безумие, что даже Виллем не пробудил его тело. Благодарна Виллему и автору, раз уж он ее творение- за человечность и отказ от секса с человеком, для которого это- мучительный долг благодарности за доброту. Это превыше любого понимания, это практически героический поступок. Несмотря на левак. В гетеро- отношениях мужчина с легкостью, мне кажется, этот порог бы переступил. Она сказала можно- ну и ладно.

В первой трети произведения присутствие автора удушающе. И я ее ненавижу.

Это явно женское произведение, почему-то уверена, что большая часть восторгов и всхлипов- женские. Мне правда было бы интересно услышать мнение мужчин. Не экзальтированных, независимо от ориентации, желательно.

Я думаю, она запускает эмоциональные крючки, пользуясь триггерами тех, у кого были травмирующие отношения в семье или с партнерами, не обязательно сиротство, не обязательно педофильский опыт, она делает это умело и, наверное, жестоко. С другой стороны- если ты автор, ты должен достучаться, чтобы продать и прославиться. Но- все ли средства хороши?

Экранизация… Надо очень серьезно переработать произведение и подойти к нему прагматично и вместе с тем бережно, бережно в воссоздании героев. Это может быть великий фильм, а может выйти полный пиздец. Я считаю, что его нельзя делать с раскрученными звездами, которые «хоть и не геи, но зарекомендовали себя в таких ролях», ах, черт возьми, только не это. И ведь могут собрать звездную команду и сделать полный пиздец. Кстати, к этому все и сведется, в результате. Хоть есть возможность, что нет. У кого там права? Встать намертво и не пущать в блокбастеры. И никаких медийных лиц. Такова моя на эту тему дислокация. Ниччо не могу с собой поделать.

Кому читать? Ну, у вас должны быть нервы. Вы должны немного понимать, что из себя представляет фанфикшн и знать его ходы- выходы, чтобы у вас не взыграло «бля, чё я читаю, где литература, бля?!» В послесловии сказано, что все гиперболы- это потому что произведение построено по канону сказки. (Ну и сказочки у тебя, Янагихара, мать твою!) Не надо жрать книгу запоем. Вот честно, дозируйте время и себя. Каждый день по сколь душа запросит, но с паузами на счастливую жизнь. Со временем книга из вас может способность к радости высосать, учтите это. Чувствуете, что летите под откос- отложите и реанимируйте себя всем, что вас радует. Вы же не Джуд, черт возьми, вы целый человек. Что бы вы ни делали- занят должен быть ваш мозг, иначе вы будете думать о книге. Это не гимн геям или там как еще, манифест, или что там еще шьют этой книге, ну что за бред. Однако подача героев идет от лица женщины, поэтому знатокам мужской природы- не топорщиться, принять эту условность и читать с ее учетом.

Про что книга? О педофилии, много, страшно, в деталях. О том, как покалечить ребенка навсегда. Навсегда, слышите? Если вы не можете это принять для чтения- не беритесь за книгу.
О мужской дружбе и верности- тоже много, очень красиво.
О любви между мужчинами- красиво, несопливо, болезненно и все же по-женски.
О том, что спасти можно не всегда, не каждого, можно удержать, но нельзя удерживать из эгоизма. Степень правоты удерживающего и желающего уйти никогда не будет определена досконально.
О том, каково жить после всего страшного, после всего прекрасного, во время того и другого.

Если эти темы для вас близки и слишком болезненны- не трогайте книгу. Ее чтение может быть сильным травмирующим опытом для вас. Потратьте себя и свои силы на тех, кого вы любите, за кем ухаживаете, кого провожаете, не мучайте себя.
Мамы, маленьких детей и подростков, родители пропавших детей- не трогайте книгу.
Если у вас только что ушел из жизни любимый человек и смысл вашей жизни и вы не знаете, как вам дальше быть- не трогайте книгу.
Учтите, что книга не мотивационная, никакой светлой печали у вас не будет. Книга страшная.

Буду ли перечитывать? О дружбе, о доверии- да. Остальное- нет. Слава Богу, не мне писать сценарий.

Без оценки. Посмотрим, как усядется.

Дурацкая обложка. Чисто злой эгоистичный коммент. Потому что она уже дает мне визуал, а я хочу эгоистично представлять героев иначе. Я вообще вижу Джуда прозрачным. А это что?

Пойду закармливать себя добрым и вечным, лечить себя смешным и земным. Вот.

18 цитат из «Маленькой жизни» Ханьи Янагихары, которые настолько родственны, что это нереально является. Роман о четырех парнях, которые знают друг друга со времен колледжа. Все они очень амбициозны: Малкольм хочет быть архитектором, Джей Би хочет быть художником, Уиллем хочет быть актером, а Джуд хочет быть юристом. Они начинают с малого и медленного труда, работая на низкооплачиваемой работе и пытаясь получить еще одну степень, или попасть на то единственное прослушивание, или угодить своему боссу настолько, чтобы получить задание получше.

Мы все были там. Пытаетесь ли вы взобраться по карьерной лестнице или стать артистом, вы знаете, какая борьба связана с этими крошечными шагами, которые больше похожи на ходьбу на месте, чем на движение вверх. Но это не просто работа. Эти ребята сталкиваются со всем, когда вырастают: семья, любовь, дружба, давление взрослой жизни. Другими словами, ЖИЗНЬ во всем ее великолепном беспорядке.

Пока я читал, у меня постоянно возникало желание подчеркивать вещи и писать на полях ОМГ ТАКАЯ ПРАВДА.Или Я ЭТО ЧУВСТВУЮ. Или даже ЭТО ЗАСТАВЛЯЕТ МНЕ ПЛАЧАТЬ. Итак, если вам нужна еще одна причина, чтобы прочитать эту удивительную книгу, вот некоторые из самых сильных и удивительных цитат, которые можно найти на этих страницах. Вы увидите себя в них. Поверьте мне. И если вы в конечном итоге распечатаете один из них и повесите у себя на столе, я буду сопротивляться желанию сказать: «Я же говорил вам».

Нажмите здесь, чтобы купить.

О семье

  • «Мне повезло, думал он, а затем, поскольку он был конкурентоспособным и следил за тем, где он стоял против своих сверстников во всех аспектах своей жизни, я самый удачливый из все.Но он никогда не думал, что не заслужил этого, что он должен усерднее работать, чтобы выразить свою признательность. Его семья была счастлива, когда он был счастлив, и поэтому его единственная обязанность перед ними состояла в том, чтобы быть счастливым, жить именно так, как он хотел, на условиях, которые он хотел. вообще много времени думал о своих родителях. Это было нормально?»
  • «Не было ли в этом чего-то жалкого? В конце концов, ему двадцать семь! Это то, что произошло, когда вы жили дома? Или это был только он? Наверняка это был лучший аргумент для переезда: чтобы он как-то перестал быть таким ребенком.
  • «Чувствует себя прекрасно, как другой человек: целый, здоровый и спокойный. Он чей-то сын, и временами знание этого настолько ошеломляет, что он воображает, что оно проявляется физически, как будто это написано чем-то блестящим и золотым на его груди. Он иногда стоял, босой, на кухне, вокруг него все тихо, и маленькая некрасивая квартирка казалась каким-то чудом. Здесь время было его, и пространство было его, и каждая дверь могла быть закрыта, каждое окно заперто.»
  • «Иногда он задается вопросом, чувствовал ли бы он вообще эту мысль об одиночестве, если бы его не разбудил тот факт, что он должен чувствовать себя одиноким. ..»
  • «Он так одинок, что иногда чувствует это физически, мокрый комок грязного белья, прижимающийся к его груди.»

О взрослении

  • «[D]несмотря на беспокойство своих друзей, он знал, что ему понравится быть тридцатью, по той самой причине, что они ненавидят это : потому что это был возраст неоспоримой взрослости.(Он с нетерпением ждал тридцатипятилетнего возраста, когда сможет сказать, что был взрослым более чем в два раза дольше, чем ребенком.)»
  • что успех сделал людей скучными. Неудачи тоже делали людей скучными, но неудачники постоянно стремились к одному — к успеху. Но успешные люди также стремились только сохранить свой успех. Это была разница между бегом и бегом на месте, и хотя бег, несмотря ни на что, был скучным, по крайней мере бегущий человек двигался…»

О том, как быть художником

  • «[Он] выходил из тумана своей картины и чувствовал, что все они дышат в ритме, задыхаясь почти от усилия сосредоточиться. Тогда он мог чувствовать коллективную энергию, которую они тратили, наполняя воздух газом, горючим и сладким, и хотел бы, чтобы он разлил ее по бутылкам, чтобы иметь возможность черпать из нее, когда он чувствует отсутствие вдохновения…»
  • «Когда преследование своих амбиций перешло черту от смелости до безрассудства? Как вы знали, когда остановиться? В более ранние, более жесткие, менее обнадеживающие (и, в конечном счете, более полезные) десятилетия все было бы гораздо яснее: вы останавливались, когда вам исполнялось сорок, или когда вы женились, или когда у вас были дети, или через пять лет, или через десять лет. лет, или пятнадцать.И тогда ты устроишься на настоящую работу, а актерство и твои мечты о карьере в нем отступят в гущу вечера, растворившись в истории, тихой, как брикет льда, скользящий в теплую ванну.»
  • » Но это были дни самореализации, когда соглашаться на что-то, что не было вашим первым выбором в жизни, казалось безвольным и подлым. Где-то сдаться тому, что казалось твоей судьбой, превратилось из чувства собственного достоинства в признак собственной трусости. »

О любви

  • «Они оба были неуверенны; оба старались, как могли; оба они будут сомневаться в себе, будут прогрессировать и отступать. Но они оба продолжали бы пытаться, потому что доверяли другому, и потому что другой человек был единственным другим человеком, который когда-либо стоил таких лишений, таких трудностей, такой неуверенности и разоблачения».
  • «Разве не этого он хотел». …от этих отношений? Быть настолько незаменимым для другого человека, что этот человек не может даже понять свою жизнь без него? И теперь он у него был, и требования положения ужасали его.Он потребовал ответственности, не понимая, сколько вреда он может причинить.»
  • «[T]вот человек, к которому вы вернулись: его лицо и тело, и голос, и запах, и прикосновение, его способ ждать, пока вы не закончите что-либо вы говорите, независимо от того, как долго, прежде чем он заговорит, его улыбка так медленно скользит по его лицу, что напоминает вам восход луны, как явно он скучал по вам и как он явно счастлив, что вы вернулись».

О жизни

  • «Если ты любишь дом — и даже если не любишь — нет ничего более уютного, комфортного и восхитительного, чем та первая неделя назад.На той неделе даже то, что могло бы вас раздражать — сигнализация, звучащая из какой-то машины в три часа ночи; голуби, которые прилетают и щелкают по подоконнику позади вашей кровати, когда вы пытаетесь заснуть, — вместо этого кажутся напоминанием о вашем собственном постоянстве, о том, что жизнь, ваша жизнь всегда любезно позволит вам вернуться внутрь себя, нет. независимо от того, как далеко ты ушел от него или как долго ты от него ушел. моментов. Видишь? Вот почему стоит жить. Вот почему я заставлял его пытаться».
  • «Жизнь компенсировала свои потери, и он понял бы правду об этом, хотя иногда казалось, что жизнь не просто компенсировала себя, но так экстравагантно, как будто сама его жизнь умоляла его простить ее, как будто она осыпала его богатством, душила его во всем прекрасном, чудесном и долгожданном, — чтобы он не обиделся на нее, чтобы он позволил ей Продолжай двигаться вперед.

Изображения: Мередит Туриц; Giphy (5)

МАЛЕНЬКАЯ ЖИЗНЬ: Цитаты из романа

После того, как его отношения с Джудом стали достоянием общественности, он, Кит и Эмиль ждали, что будет дальше , он испытал ту же неуверенность, которая посещала его в молодости: что, если он никогда больше не будет работать? что, если это все? ему потребовался год, чтобы убедиться, что его обстоятельства не изменились, что он по-прежнему такой же, как и был, желанный для одних директоров, но не для других («Чушь», — сказал Кит, и он был ему благодарен; хотел бы с вами работать»), и, во всяком случае, тем же актером, не лучше и не хуже, чем был прежде.

Но если ему было позволено быть тем же актером, ему не было позволено быть тем же человеком, и в течение нескольких месяцев после того, как он был объявлен геем — и никогда не опровергал этого; у него не было публициста, чтобы выпускать такого рода опровержения и признания — он обнаружил, что обладает большим количеством личностей, чем он имел за очень долгое время. Большую часть своей взрослой жизни он находился в обстоятельствах, которые требовали отказа от себя: он больше не был братом; он больше не был сыном. Но с одним-единственным откровением он теперь стал геем; гей-актер; известный актер-гей; известный неучаствующий гей-актер; и, наконец, известный актер-предатель-гей.Год или около того назад он обедал с режиссером по имени Макс, которого знал много лет, и за ужином Макс пытался уговорить его выступить с речью на гала-ужине в пользу организации по защите прав геев, на которой он объявит себя геем. Виллем всегда поддерживал эту организацию, и он сказал Максу, что, хотя он был бы рад вручить награду или спонсировать стол — как он делал каждый год в течение последнего десятилетия — он не выйдет, потому что не верит в это. было из чего выйти: он не был геем.

— Виллем, — сказал Макс, — у тебя отношения, серьезные отношения с мужчиной. Это и есть определение геев».

— У меня нет отношений с мужчиной, — сказал он, услышав абсурдность слов, — у меня отношения с Джудом.

— Боже мой, — пробормотал Макс.

Он вздохнул. Макс был старше его на шестнадцать лет; он достиг совершеннолетия в то время, когда политика идентичности была самой вашей идентичностью, и он понимал Макса — и других людей, которые клевали и умоляли его раскрыться, а затем обвиняли его в ненависти к себе, трусости и лицемерии. , и отрицание, когда он этого не сделал — аргументы; он понял, что пришел представлять то, что никогда не просил изображать; он понял, что хотел он этого представления или не хотел, было почти случайно.Но он все еще не мог этого сделать.

Джуд сказал ему, что они с Калебом никому в жизни не рассказывали друг о друге, и хотя скрытность Джуда была вызвана стыдом (а скрытность Калеба, Виллем мог только надеяться, хотя бы небольшой проблеском вины), он тоже чувствовали, что его отношения с Джудом не существовали ни для кого, кроме них самих: они казались им чем-то священным, за что боролись, и уникальным для них. Конечно, это было нелепо, но он так чувствовал: быть актером в его положении означало быть во многих отношениях достоянием, из-за которого боролись, спорили и критиковали все, кто хотел что-то сказать. что угодно, о его способностях, внешности или производительности.Но его отношения были другими: в них он играл роль для другого человека, и этот человек был его единственной аудиторией, и никто другой никогда не видел этого, как бы они ни думали, что могут.

Его отношения также казались священными, потому что совсем недавно — за последние шесть месяцев или около того — он почувствовал, что вошёл в их ритм. Человек, которого, как он думал, он знал, оказался в каком-то смысле не тем человеком, что был перед ним, и ему потребовалось время, чтобы сообразить, сколько граней ему еще предстоит увидеть: как будто форма, которую он все это время имел, Думал, что это пентаграмма, на самом деле это додекаэдр, многогранный и многогранный, и его гораздо сложнее измерить.Несмотря на это, он никогда не думал об отъезде: он беспрекословно оставался из любви, из верности, из любопытства. Но это было непросто. По правде говоря, временами это было агрессивно сложно, и в некотором смысле так и осталось. Когда он пообещал себе, что не будет пытаться починить Джуда, он забыл, что решать кого-то — значит хотеть, чтобы починил их: диагностировать проблему, а затем не пытаться решить эту проблему, казалось не только небрежным, но и аморальным.

Маленькая жизнь Ханья Янагихара

Часть V: Счастливые годы .Глава 2, стр. 516-517

Цитаты из романа (Сообщения отмечены маленькой жизнью)

После того, как его отношения с Джудом стали достоянием общественности, пока он, Кит и Эмиль ждали, что будет дальше, он испытал ту же неуверенность, что и раньше. посетил его молодым человеком: что, если он больше никогда не будет работать? Что, если это было оно? И хотя дела, как он мог теперь видеть, продолжались почти без видимых помех, ему потребовался год, чтобы убедиться, что его обстоятельства не изменились, что он по-прежнему такой же, как был, желанный для некоторых директоров и не другим («Чушь, — сказал Кит, и он был ему благодарен, — любой захочет с тобой поработать»), и, во всяком случае, тому же актеру, не лучше и не хуже, чем прежде.

Но если ему было позволено быть тем же актером, ему не было позволено быть тем же человеком, и в течение нескольких месяцев после того, как он был объявлен геем — и никогда не опровергал этого; у него не было публициста, чтобы выпускать такого рода опровержения и признания — он обнаружил, что обладает большим количеством личностей, чем он имел за очень долгое время. Большую часть своей взрослой жизни он находился в обстоятельствах, которые требовали отказа от себя: он больше не был братом; он больше не был сыном. Но с одним-единственным откровением он теперь стал геем; гей-актер; известный актер-гей; известный неучаствующий гей-актер; и, наконец, известный актер-предатель-гей.Год или около того назад он обедал с режиссером по имени Макс, которого знал много лет, и за ужином Макс пытался уговорить его выступить с речью на гала-ужине в пользу организации по защите прав геев, на которой он объявит себя геем. Виллем всегда поддерживал эту организацию, и он сказал Максу, что, хотя он был бы рад вручить награду или спонсировать стол — как он делал каждый год в течение последнего десятилетия — он не выйдет, потому что не верит в это. было из чего выйти: он не был геем.

— Виллем, — сказал Макс, — у тебя отношения, серьезные отношения с мужчиной. Это и есть определение геев».

— У меня нет отношений с мужчиной, — сказал он, услышав абсурдность слов, — у меня отношения с Джудом.

— Боже мой, — пробормотал Макс.

Он вздохнул. Макс был старше его на шестнадцать лет; он достиг совершеннолетия в то время, когда политика идентичности была самой вашей идентичностью, и он понимал Макса — и других людей, которые клевали и умоляли его раскрыться, а затем обвиняли его в ненависти к себе, трусости и лицемерии. , и отрицание, когда он этого не сделал — аргументы; он понял, что пришел представлять то, что никогда не просил изображать; он понял, что хотел он этого представления или не хотел, было почти случайно.Но он все еще не мог этого сделать.

Джуд сказал ему, что они с Калебом никому в жизни не рассказывали друг о друге, и хотя скрытность Джуда была вызвана стыдом (а скрытность Калеба, Виллем мог только надеяться, хотя бы небольшой проблеском вины), он тоже чувствовали, что его отношения с Джудом не существовали ни для кого, кроме них самих: они казались им чем-то священным, за что боролись, и уникальным для них. Конечно, это было нелепо, но он так чувствовал: быть актером в его положении означало быть во многих отношениях достоянием, из-за которого боролись, спорили и критиковали все, кто хотел что-то сказать. что угодно, о его способностях, внешности или производительности.Но его отношения были другими: в них он играл роль для другого человека, и этот человек был его единственной аудиторией, и никто другой никогда не видел этого, как бы они ни думали, что могут.

Его отношения также казались священными, потому что совсем недавно — за последние шесть месяцев или около того — он почувствовал, что вошёл в их ритм. Человек, которого, как он думал, он знал, оказался в каком-то смысле не тем человеком, что был перед ним, и ему потребовалось время, чтобы сообразить, сколько граней ему еще предстоит увидеть: как будто форма, которую он все это время имел, Думал, что это пентаграмма, на самом деле это додекаэдр, многогранный и многогранный, и его гораздо сложнее измерить.Несмотря на это, он никогда не думал об отъезде: он беспрекословно оставался из любви, из верности, из любопытства. Но это было непросто. По правде говоря, временами это было агрессивно сложно, и в некотором смысле так и осталось. Когда он пообещал себе, что не будет пытаться починить Джуда, он забыл, что решать кого-то — значит хотеть, чтобы починил их: диагностировать проблему, а затем не пытаться решить эту проблему, казалось не только небрежным, но и аморальным.

Маленькая жизнь Ханья Янагихара

Часть V: Счастливые годы .Глава 2, стр. 516-517

Цитаты из романа (Сообщения с тегами hanya yanagihara)

После того, как его отношения с Джуд стали достоянием общественности, пока он, Кит и Эмиль ждали, что будет дальше, он испытал ту же неуверенность, которая посетила его. ему в молодости: что, если он больше никогда не будет работать? Что, если это было оно? И хотя дела, как он мог теперь видеть, продолжались почти без видимых помех, ему потребовался год, чтобы убедиться, что его обстоятельства не изменились, что он по-прежнему такой же, как был, желанный для некоторых директоров и не другим («Чушь, — сказал Кит, и он был ему благодарен, — любой захочет с тобой поработать»), и, во всяком случае, тому же актеру, не лучше и не хуже, чем прежде.

Но если ему было позволено быть тем же актером, ему не было позволено быть тем же человеком, и в течение нескольких месяцев после того, как он был объявлен геем — и никогда не опровергал этого; у него не было публициста, чтобы выпускать такого рода опровержения и признания — он обнаружил, что обладает большим количеством личностей, чем он имел за очень долгое время. Большую часть своей взрослой жизни он находился в обстоятельствах, которые требовали отказа от себя: он больше не был братом; он больше не был сыном. Но с одним-единственным откровением он теперь стал геем; гей-актер; известный актер-гей; известный неучаствующий гей-актер; и, наконец, известный актер-предатель-гей.Год или около того назад он обедал с режиссером по имени Макс, которого знал много лет, и за ужином Макс пытался уговорить его выступить с речью на гала-ужине в пользу организации по защите прав геев, на которой он объявит себя геем. Виллем всегда поддерживал эту организацию, и он сказал Максу, что, хотя он был бы рад вручить награду или спонсировать стол — как он делал каждый год в течение последнего десятилетия — он не выйдет, потому что не верит в это. было из чего выйти: он не был геем.

— Виллем, — сказал Макс, — у тебя отношения, серьезные отношения с мужчиной. Это и есть определение геев».

— У меня нет отношений с мужчиной, — сказал он, услышав абсурдность слов, — у меня отношения с Джудом.

— Боже мой, — пробормотал Макс.

Он вздохнул. Макс был старше его на шестнадцать лет; он достиг совершеннолетия в то время, когда политика идентичности была самой вашей идентичностью, и он понимал Макса — и других людей, которые клевали и умоляли его раскрыться, а затем обвиняли его в ненависти к себе, трусости и лицемерии. , и отрицание, когда он этого не сделал — аргументы; он понял, что пришел представлять то, что никогда не просил изображать; он понял, что хотел он этого представления или не хотел, было почти случайно.Но он все еще не мог этого сделать.

Джуд сказал ему, что они с Калебом никому в жизни не рассказывали друг о друге, и хотя скрытность Джуда была вызвана стыдом (а скрытность Калеба, Виллем мог только надеяться, хотя бы небольшой проблеском вины), он тоже чувствовали, что его отношения с Джудом не существовали ни для кого, кроме них самих: они казались им чем-то священным, за что боролись, и уникальным для них. Конечно, это было нелепо, но он так чувствовал: быть актером в его положении означало быть во многих отношениях достоянием, из-за которого боролись, спорили и критиковали все, кто хотел что-то сказать. что угодно, о его способностях, внешности или производительности.Но его отношения были другими: в них он играл роль для другого человека, и этот человек был его единственной аудиторией, и никто другой никогда не видел этого, как бы они ни думали, что могут.

Его отношения также казались священными, потому что совсем недавно — за последние шесть месяцев или около того — он почувствовал, что вошёл в их ритм. Человек, которого, как он думал, он знал, оказался в каком-то смысле не тем человеком, что был перед ним, и ему потребовалось время, чтобы сообразить, сколько граней ему еще предстоит увидеть: как будто форма, которую он все это время имел, Думал, что это пентаграмма, на самом деле это додекаэдр, многогранный и многогранный, и его гораздо сложнее измерить.Несмотря на это, он никогда не думал об отъезде: он беспрекословно оставался из любви, из верности, из любопытства. Но это было непросто. По правде говоря, временами это было агрессивно сложно, и в некотором смысле так и осталось. Когда он пообещал себе, что не будет пытаться починить Джуда, он забыл, что решать кого-то — значит хотеть, чтобы починил их: диагностировать проблему, а затем не пытаться решить эту проблему, казалось не только небрежным, но и аморальным.

Маленькая жизнь Ханья Янагихара

Часть V: Счастливые годы .Глава 2, стр. 516-517

Цитаты из романа (Сообщения отмечены цитатой)

После того, как его отношения с Джудом были обнародованы, пока он, Кит и Эмиль ждали, что будет дальше, он испытал ту же неуверенность, которая посетила его как молодой человек: Что, если бы он больше никогда не работал? Что, если это было оно? И хотя дела, как он мог теперь видеть, продолжались почти без видимых помех, ему потребовался год, чтобы убедиться, что его обстоятельства не изменились, что он по-прежнему такой же, как был, желанный для некоторых директоров и не другим («Чушь, — сказал Кит, и он был ему благодарен, — любой захочет с тобой поработать»), и, во всяком случае, тому же актеру, не лучше и не хуже, чем прежде.

Но если ему было позволено быть тем же актером, ему не было позволено быть тем же человеком, и в течение нескольких месяцев после того, как он был объявлен геем — и никогда не опровергал этого; у него не было публициста, чтобы выпускать такого рода опровержения и признания — он обнаружил, что обладает большим количеством личностей, чем он имел за очень долгое время. Большую часть своей взрослой жизни он находился в обстоятельствах, которые требовали отказа от себя: он больше не был братом; он больше не был сыном. Но с одним-единственным откровением он теперь стал геем; гей-актер; известный актер-гей; известный неучаствующий гей-актер; и, наконец, известный актер-предатель-гей.Год или около того назад он обедал с режиссером по имени Макс, которого знал много лет, и за ужином Макс пытался уговорить его выступить с речью на гала-ужине в пользу организации по защите прав геев, на которой он объявит себя геем. Виллем всегда поддерживал эту организацию, и он сказал Максу, что, хотя он был бы рад вручить награду или спонсировать стол — как он делал каждый год в течение последнего десятилетия — он не выйдет, потому что не верит в это. было из чего выйти: он не был геем.

— Виллем, — сказал Макс, — у тебя отношения, серьезные отношения с мужчиной. Это и есть определение геев».

— У меня нет отношений с мужчиной, — сказал он, услышав абсурдность слов, — у меня отношения с Джудом.

— Боже мой, — пробормотал Макс.

Он вздохнул. Макс был старше его на шестнадцать лет; он достиг совершеннолетия в то время, когда политика идентичности была самой вашей идентичностью, и он понимал Макса — и других людей, которые клевали и умоляли его раскрыться, а затем обвиняли его в ненависти к себе, трусости и лицемерии. , и отрицание, когда он этого не сделал — аргументы; он понял, что пришел представлять то, что никогда не просил изображать; он понял, что хотел он этого представления или не хотел, было почти случайно.Но он все еще не мог этого сделать.

Джуд сказал ему, что они с Калебом никому в жизни не рассказывали друг о друге, и хотя скрытность Джуда была вызвана стыдом (а скрытность Калеба, Виллем мог только надеяться, хотя бы небольшой проблеском вины), он тоже чувствовали, что его отношения с Джудом не существовали ни для кого, кроме них самих: они казались им чем-то священным, за что боролись, и уникальным для них. Конечно, это было нелепо, но он так чувствовал: быть актером в его положении означало быть во многих отношениях достоянием, из-за которого боролись, спорили и критиковали все, кто хотел что-то сказать. что угодно, о его способностях, внешности или производительности.Но его отношения были другими: в них он играл роль для другого человека, и этот человек был его единственной аудиторией, и никто другой никогда не видел этого, как бы они ни думали, что могут.

Его отношения также казались священными, потому что совсем недавно — в последние шесть месяцев или около того — он почувствовал, что вошёл в их ритм. Человек, которого, как он думал, он знал, оказался в каком-то смысле не тем человеком, что был перед ним, и ему потребовалось время, чтобы сообразить, сколько граней ему еще предстоит увидеть: как будто форма, которую он все это время имел, Думал, что это пентаграмма, на самом деле это додекаэдр, многогранный и многогранный, и его гораздо сложнее измерить.Несмотря на это, он никогда не думал о том, чтобы уйти: он остался, беспрекословно, из любви, из верности, из любопытства. Но это было нелегко. По правде говоря, временами это было агрессивно сложно, и в некотором смысле так и осталось. Когда он пообещал себе, что не будет пытаться починить Джуда, он забыл, что решать кого-то — значит хотеть, чтобы починил их: диагностировать проблему, а затем не пытаться решить эту проблему, казалось не только небрежным, но и аморальным.

Маленькая жизнь Ханья Янагихара

Часть V: Счастливые годы .Глава 2, стр. 516-517

Цитаты из романа (Сообщения отмечены jude st francis)

***ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ТРИГГЕРА: Резка***

Он включил свет рядом с кроватью и попытался читать, но все, что он мог видеть, была бритва, и все, что он мог чувствовать, это его руки, покалывающие от желания, как будто у него были не вены, а электрические схемы, шипящие и потрескивающие электричеством.

— Виллем, — прошептал он, и, когда Виллем не ответил, положил руку ему на шею, а когда Виллем не пошевелился, наконец встал с кровати и как можно тише вошел в комнату. их шкаф, где он достал свою сумку, которую он научился хранить во внутреннем кармане одного из своих зимних пальто, а затем из комнаты и через квартиру в ванную комнату в противоположном конце, где он закрыл дверь.Здесь тоже был большой душ, и он сел в него, снял рубашку и прислонился спиной к прохладному камню. Его предплечья теперь были так утолщены рубцовой тканью, что издалека. казалось, что они были замазаны гипсом, и едва можно было различить, где он сделал надрезы при попытке самоубийства: он разрезал каждую полосу между полосами и вокруг них, наслаивая порезы, маскируя шрамы. В последнее время он стал больше концентрироваться на плечах (не на бицепсах, которые тоже были покрыты шрамами, а на трицепсах, которые почему-то приносили меньше удовлетворения; ему нравилось смотреть на порезы, когда он делал их, не сворачивая шеи), но теперь он долгие, осторожные сокращения его левого трицепса, считая секунды, которые потребовались, чтобы сделать каждый — один, два, три — против его дыхания.

Он ударил вниз, четыре раза слева и три раза справа, и когда он наносил четвертый удар, его руки дрожали от этой восхитительной слабости, он поднял глаза и увидел в дверях Виллема, наблюдающего за ним. За все десятилетия, что он наносил себе порезы, его ни разу не видели в самом акте, и он резко прекратил насилие, настолько шокирующее, как если бы его ударили.

Виллем ничего не сказал, но, идя к нему, съежился, прижавшись к стене душа, огорченный и испуганный, ожидая, что может случиться.Он наблюдал, как Виллем присел и осторожно вынул бритву из руки, и на мгновение они остались в этих позах, оба уставившись на бритву. А затем Виллем встал и без всяких предисловий и предупреждений полоснул бритвой собственную грудь.

Значит, он зажил. «Нет!» — закричал он и попытался встать, но сил у него не было, и он упал навзничь. «Виллем, нет!»

«Блядь!» — завопил Виллем. Но он все равно сделал второй разрез, прямо под первым

— Прекрати, Виллем! — крикнул он почти в слезах. — Виллем, перестань! Ты делаешь себе больно!»

«О, да?» — спросил Виллем, и по тому, как блестели глаза Виллема, он понял, что сам чуть не плачет. — Видишь, каково это, Джуд? И он сделал третий разрез, снова ругаясь.

— Виллем, — простонал он и бросился на ноги, но Виллем уступил ему дорогу. «Пожалуйста остановись. Пожалуйста, Виллем.

Он умолял и умолял, но только после шестого удара Виллем остановился, прислонившись к противоположной стене.— Черт, — сказал он тихо, согнувшись в талии и обхватив себя руками. — Бля, больно. Он подбежал к Виллему со своей сумкой, чтобы помочь ему вымыться, но Виллем отошел от него. — Оставь меня в покое, Джуд, — сказал он.

«Но вам нужно их перевязать», — сказал он.

— Перевяжи свои чертовы руки, — сказал Виллем, по-прежнему не глядя на него. «Знаете, это не какой-то гребаный ритуал, который мы собираемся разделить: перевязывать друг другу порезы, нанесенные самим себе».

Он отшатнулся.— Я не пытался это предложить, — сказал он, но Виллем не ответил ему, и, наконец, он очистил свои порезы, а затем подтолкнул сумку к Виллему, который, наконец, сделал то же самое, поморщившись. он сделал.

Они долго-долго сидели в тишине, Виллем все еще наклонялся, он смотрел на Виллема. — Прости, Виллем, — сказал он.

— Господи, Джуд, — сказал Виллем чуть позже. «Это действительно больно». Наконец он посмотрел на него. — Как ты можешь это выносить?

Он пожал плечами. — К этому привыкаешь, — сказал он, и Виллем покачал головой.

— О, Джуд, — сказал Виллем и увидел, что Виллем тихонько плачет. — Ты вообще счастлив со мной?

Он почувствовал, как что-то внутри него сломалось и упало. — Виллем, — начал он и начал снова. «Ты сделал меня счастливее, чем когда-либо в жизни».

Виллем издал звук, который, как он позже понял, был смехом. — Тогда почему ты так себя режешь? — спросил он. — Почему все стало так плохо?

— Не знаю, — мягко сказал он. Он сглотнул. «Наверное, я боюсь, что ты собираешься уйти.Это была не вся история — всю историю он не мог сказать, — но это была ее часть.

«Почему я ухожу?» — спросил Виллем, а затем, когда он не смог ответить, — Значит, это проверка? Ты пытаешься увидеть, как далеко ты сможешь меня подтолкнуть и останусь ли я с тобой?» Он поднял голову, вытирая глаза. «Это оно?»

Он покачал головой. — Возможно, — сказал он мраморному полу. — Я имею в виду, не сознательно. Но может быть. Я не знаю.»

Виллем вздохнул. «Я не знаю, что я могу сказать, чтобы убедить вас, что я не собираюсь уходить, что вам не нужно меня проверять», — сказал он.Они снова замолчали, а затем Виллем глубоко вздохнул. — Джуд, — сказал он, — не думаешь ли ты, что тебе следует ненадолго вернуться в больницу? Просто, не знаю, разобраться?

— Нет, — сказал он, его горло сжалось от паники. — Виллем, нет, ты меня не заставишь, не так ли?

Виллем посмотрел на него. — Нет, — сказал он. — Нет, я не заставлю тебя. Он сделал паузу. — Но я бы хотел, чтобы я мог.

Каким-то образом ночь закончилась, и каким-то образом начался следующий день. Он так устал, что был навеселе, но он пошел на работу.Их драка так и не закончилась каким-либо окончательным образом — ни обещаний, ни ультиматумов не было…

Ночью они лежали в постели, и там, где обычно разговаривали, оба молчали, и молчание их было как третье существо в постели между ними, огромный, покрытый мехом и свирепый, когда его подталкивают.

На четвертую ночь он больше не мог этого терпеть и, пролежав так около часа, оба молчали, перекатился через существо и обнял Виллема.— Виллем, — прошептал он, — я люблю тебя. Простите меня.» Виллем не ответил ему, но продолжил. — Я пытаюсь, — сказал он ему. «Я действительно. я поскользнулся; Я буду стараться изо всех сил». Виллем по-прежнему ничего не сказал и прижал его крепче. — Пожалуйста, Виллем, — сказал он. — Я знаю, что это беспокоит тебя. Пожалуйста, дайте мне еще один шанс. Пожалуйста, не сердитесь на меня».

Он почувствовал, как Виллем вздохнул. — Я не сержусь на тебя, Джуд, — сказал он. — И я знаю, что ты пытаешься. Я просто хочу, чтобы вам не пришлось пытаться; Я бы хотел, чтобы это не было чем-то, с чем вам приходилось так упорно бороться.“

Теперь его очередь замолчать. — Я тоже, — сказал он наконец.

Маленькая жизнь Ханья Янагихара

Часть V: Счастливые годы . Глава 2, стр. 492-494

Любимые цитаты – Книжная полка Джейд

 

Маленькая жизнь содержит множество вдохновляющих и глубоких цитат, и поэтому я читал книгу с карандашом, готовым подчеркивать каждую по мере чтения. По этой причине я чувствую, что они заслуживают своего собственного сообщения в блоге.

Если вы хотите прочитать мой обзор, прежде чем заниматься подборкой цитат и более длинных отрывков, вы можете найти его здесь: Маленькая жизнь — Ханья Янагихара

Я выбрал их исключительно потому, что они связаны со мной и моей собственной жизнью, а также потому, что некоторые из них мне близки.

Наслаждайтесь!

«Он стал смотреть на своих друзей по-другому, не как на придаток своей жизни, а как на отдельных персонажей, живущих в своих собственных историях; ему иногда казалось, что он видит их впервые, даже после стольких лет знакомства с ними.

Страница 34

«Были времена, когда стремление достичь счастья казалось почти угнетающим, как будто счастье было чем-то, что каждый должен и мог бы достичь, и что любой компромисс в его стремлении был как-то твоей ошибкой».

Страница 41

«Но что такое счастье, как не сумасбродство, невозможное состояние, отчасти потому, что его так трудно выразить словами?»

Страница 90

«Никто из них и так не хотел слушать чужой рассказ; они только хотели рассказать своим.

Страница 94

«Вещи ломаются, а иногда их чинят, и в большинстве случаев вы понимаете, что независимо от того, что повреждено, жизнь перестраивается, чтобы компенсировать вашу потерю, иногда чудесным образом».

Страница 134

«Улица становится шокирующей катастрофой, буйством нарушений и потенциальными гражданскими исками. Брак выглядит как развод. Мир временно становится невыносимым».

Страница 166

«Он уже ничего не чувствовал к этому человеку, но ничего не чувствовать к этому человеку было сознательным актом воли, как отворачиваться от кого-то на улице, хотя постоянно его видишь, и делать вид, что не видишь его днем. после дня до одного дня, вы на самом деле не могли – или, таким образом, вы могли заставить себя поверить.

Страница 175

«…единственная хитрость дружбы, я думаю, состоит в том, чтобы найти людей, которые лучше вас — не умнее, не круче, а добрее, великодушнее и снисходительнее — и затем ценить их за то, чему они могут научить тебя, и стараться слушать их, когда они говорят тебе что-то о тебе, как бы плохо — или хорошо это ни было, и доверять им, что труднее всего. Но и лучший».

Страница 210

«В последнее время он задавался вопросом, так ли уж плоха созависимость.Он получал удовольствие от своей дружбы, и это никому не причиняло вреда, так что какая разница, созависимы они или нет? И вообще, как дружба может быть более взаимозависимой, чем отношения? Почему это было восхитительно, когда тебе было двадцать семь, и жутко, когда тебе было тридцать семь? Почему дружба не так хороша, как отношения? Почему не стало еще лучше? Это были два человека, которые оставались вместе день за днем, связанные не сексом, не физическим влечением, не деньгами, детьми или собственностью, а только общим соглашением продолжать идти, взаимной преданностью союзу, который никогда не мог быть закреплен.Дружба была свидетелем чужих медленных страданий, долгих приступов скуки и случайных триумфов. Для меня было честью присутствовать при самых мрачных моментах жизни другого человека и знать, что в ответ ты можешь вести себя мрачно рядом с ним».

Страница 225

«Как ты можешь помочь тому, кому не помогут, понимая, что если ты не пытаешься помочь, то ты вовсе не друг?»

Страница 228

«Отказ от секса: это была одна из лучших вещей во взрослой жизни.Но как бы он ни боялся секса, он также хочет, чтобы к нему прикасались, он хочет чувствовать на себе чужие руки, хотя мысль об этом тоже пугает его».

Страницы 305-6

«Но все больше и больше он боится, что у него вообще никогда не будет шанса это обнаружить. Что значит быть человеком, если у него никогда не будет этого? И все же, напоминает он себе, одиночество — это не голод, не лишение и не болезнь: оно не смертельно. Его искоренение не обязано ему.У него лучшая жизнь, чем у стольких людей, лучшая жизнь, чем он когда-либо мог себе представить. Желать товарищеских отношений наряду со всем остальным, что у него есть, кажется своего рода жадностью, грубым правом».

Страница 307

«Часть его, понимает он, всегда думала, что [секс] будет лучше во взрослом возрасте, как будто сам факт возраста каким-то образом превращает этот опыт в нечто славное и приятное. В колледже (…) он с таким удовольствием, с таким восторгом слушал, как об этом говорят, и думал: Это чего ты так взволнован? Правда? Я совсем не так это помню.И все же он не может быть тем, кто прав, а все остальные — тысячи людей — неправы. Так что явно есть что-то, чего он не понимает в сексе. Очевидно, он делает что-то не так».

Страницы 321-2

«…он понял, как можно попасть в ловушку другого человека, как то, что казалось таким простым — акт ухода от них — может казаться таким трудным».

Страница 326

«Иногда я чувствовал, что нас что-то связывает физически, длинная веревка, протянувшаяся между Бостоном и Портлендом: когда она дергала ее за конец, я чувствовал это на своем. Куда бы она ни пошла, куда бы я ни пошел, она была там, эта сияющая переплетенная нить, которая тянулась и тянулась, но никогда не рвалась, каждое наше движение напоминало нам о том, чего у нас больше никогда не будет».

Страницы 348-9

«У всех были чувства, которые они знали лучше, чем действовать, потому что они знали, что это сделает жизнь намного сложнее».

Страница 442

«Он полудремал, прислушиваясь к их тихой беседе, которая была так скучна, что он не мог уследить за всеми подробностями, но и наполняла его великим чувством умиротворения: она казалась ему идеальным выражением взрослого человека. отношения, иметь кого-то, с кем вы могли бы обсудить механику совместного существования.

Страница 479

«Он хотел, чтобы кто-нибудь сказал ему, что он все еще полноценный человек, несмотря на его чувства; что не было ничего плохого в том, кем он был.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.