Елена леонидовна вартанова: Вартанова Е. Л.

Содержание

Вартанова Е. Л.

Фамилия:  Вартанова

Имя:  Елена

Отчество:  Леонидовна

Должность:  декан факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, заведующий кафедрой теории и экономики СМИ, профессор, научный руководитель Центра по исследованию СМИ Финляндии и Скандинавии «НордМедиа»

Ученая степень:  доктор филологических наук

Звание:  академик РАО

Научные интересы:  проблемы российской медиасистемы, медиаэкономика, цифровое общество, постсоветские трансформации российских СМИ, теории журналистики и СМИ

Преподаваемые дисциплины:  Основы журналистики, Медиаэкономика, Концепции медиаэкономики, Современные теории СМИ

Стаж работы:  с 1982 г.

Стаж педагогической работы:  с 1985 г.

Образование:  МГУ имени М. В. Ломоносова, факультет журналистики, специальность «Журналист, литературный работник газеты»

Повышения квалификации:  около 200 выступлений с докладами на российских и международных конференциях
Доклад «Теории медиа в контексте трансформации общественных практик» на Международной научно-практической конференции «Журналистика в 2017 году: творчество, профессия, индустрия», Москва, Россия, 2018 г.

Доклад «Recognizing the Future? Russian Academia Responding to Media Industry Demands» на Семнадцатой международной конференции Александровского института «Russia’s choices for 2030», Хельсинки, Финляндия, 2017 г.
Доклад «Journalism education in Russia: three main pillars» на конференции Европейской Ассоциации Журналистского Образования «Журналистское образование без границ», Москва, Россия, 2017 г.
Доклады «Looking for the Future: Disruptions and Challenges in Russian Media Market», «Media Industries in the BRICS: Conceptualizing the First Decade» на Ежегодной конференции IMMAA, Сан-Паулу, Бразилия, 2017 г.

Елена Леонидовна Вартанова… — Факультет журналистики МГУ

Доброе утро☀
Сегодня 21 февраля, понедельник📸
#такойдень #календарьжурналиста #кафедрафото #журфакмгу

📌В этот день, 21 февраля 1962 года, на факультете журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова была основана кафедра техники газетного дела и средств информации. Сегодня это кафедра фотожурналистики и технологий СМИ.

🔎Первым заведующим стал доцент Василий Васильевич Попов, председатель научно-технического общества полиграфистов и издателей, автор «Общего курса полиграфии». Он руководил подготовкой программ и курсов для студентов. Совместно с Семёном Моисеевичем Гуревичем Василий Васильевич создал учебник «Производство и оформление газеты».

В 1968 году пост заведующего кафедры заняла доктор филологических наук, профессор Элеонора Анатольевна Лазаревич. В период её руководства появилось отделение фотожурналистики, открылась новая специализация «Дизайн средств массовой информации и коммуникации» и одноименное отделение для лиц с высшим образованием, также была разработана учебная программа «Фотожурналистика».

С 2006 по 2009 год кафедрой руководил доцент, кандидат филологических наук Станислав Илларионович Галкин. До этого он много лет преподавал, заведовал научно-экспериментальной лабораторией технических средств журналистики. При его руководстве открылась вторая группа программы «Фотожурналистика». Станислав Илларионович посвятил факультету журналистики всю жизнь.

С 2009 года и по сегодняшний день пост заведующего занимает доцент, кандидат исторических наук Олег Александрович Бакулин. Под его руководством были разработаны программа дисциплины «Мультимедийные технологии», сейчас это основной курс кафедры, и программы для профессиональных модулей «Дизайн СМИ» и «Фотожурналистика».

По мнению старшего преподавателя, бильдредактора издания «Журналист Online» Марии Александровны Ромакиной, кафедра фотожурналистики и технологий СМИ делает МГУ единственным вузом, который даёт образование для фотожурналистов в таком объёме. Среди выпускников университета, обучавшихся на кафедре, встречаются имена известных фотожурналистов — Игоря Гаврилова, Владимира Вяткина и многих других.

Чтобы лучше узнать историю подразделения мы поговорили с преподавателями факультета журналистики МГУ.

❓О том, из-за чего кафедра сменила название, почему она интересна не только студентам и какое её главное достоинство, — слушайте по ссылке https://vk.com/radiomsu9?w=wall-141838032_9547 на РАДИО «Моховая, 9».

Фрагмент 1, 2, 4 — Олег Александрович Бакулин, кандидат исторических наук, доцент, заведующий кафедрой фотожурналистики и технологий СМИ

Фрагмент 3, 5 — Мария Александровна Ромакина, старший преподаватель, бильдредактор издания «Журналист Online»

Автор: Мстислав Островский
Автор фото: Екатерина Петушкина

Материал выполнен в рамках учебного проекта.

дата рождения, краткая биография, личная жизнь и карьера

О личной жизни Елены Вартановой нет слухов и сплетен. Информации просто не существует. Декан факультета журналистики МГУ, Елена Леонидовна Вартанова, кажется, живет одной работой. Поездки, встречи, интервью, диссертации, карьера, студенты — из этого складывается жизнь симпатичной женщины с доброй улыбкой на лице.

Юные годы

Детство и юность Елены прошли в провинциальном городке. В юном возрасте девочка и подумать не могла, что станет одним из известнейших журналистов и ученых страны. Будущая знаменитость родилась 22 декабря 1959 года в Загорске, который позднее переименовали в Сергиев Посад. В небольшом подмосковном городе прошло беззаботное детство. Елена вспоминает те годы как счастливые, полные покоя и семейных радостей.

Когда она пошла в школу, увлеклась катанием на коньках и музыкой. Но успевать все было сложно, и Елене пришлось выбирать по настоянию родителей что-то одно. Она остановилась на фортепиано.

Девочка очень любила читать. Книги всегда были верными спутниками жизни Елены Леонидовны Вартановой. Сегодня декан говорит о том, что все студентки факультета журналистики такие же книголюбы, как она. Мечтательные, читающие, творческие натуры.

Путь в журналистику

Будущему декану было 15 лет, когда она впервые задумалась о журналистике. Вокруг была стабильная и спокойная жизнь 70-х годов прошлого столетия. В столь юном возрасте всем хочется перемен, яркой и разнообразной жизни, полной событий. Елена Вартанова не была исключением. Работать на заводе, как ее родители, она не хотела, мечтала посмотреть мир. Учительница литературы всегда хвалила девочку за ясное изложение мыслей и отличные сочинения. И Елена решила, что попробует стать журналистом.

Родители поддержали дочь, хотя и посчитали это несерьезным. В заводское издание внештатные сотрудники не требовались, и Елена стала искать другие возможности. Придя в редакцию районной газеты, она сообщила, что хочет публиковаться как журналист и поступать в МГУ. Коллектив был дружный и веселый, ей выдали задание и отправили писать заметку о новой ферме в колхозе.

Елена отнеслась к заданию со всей серьезностью. Отправилась в поля нарядная, в белых туфлях и парадной одежде. Пока гуляла по колхозу и ферме, вся испачкалась, но материала написала очень много. Позднее редактор отобрал для газеты всего несколько строк, но Елена Леонидовна Вартанова с улыбкой вспоминает свой первый опыт в журналистике.

Поступление и учеба

В газете напечатали более двадцати ее заметок. В итоге при поступлении на журфак Елена легко справилась с творческим конкурсом. Школьный аттестат был отличным, но приоритет был за студентами с опытом работы в газетах, так сказать, со стажем. Поэтому то, что девушка поступила с первого раза в МГУ, стало большой неожиданностью для Елены и ее родителей.

Факультет девушка окончила с отличием в 1981 году. Получила специальность и стала думать о том, куда двигаться дальше. Елену Вартанову всегда интересовали иностранные СМИ, но в те годы на кафедру зарубежной литературы и журналистики к Ясену Засурскому брали только мальчиков.

Девушка поступила неординарно — записалась вольным слушателем к Людмиле Кустовой. Изучала британскую прессу, написала курсовую. Поняла, что в зарубежных медиа не все так гладко, как многие думают. Но тем не менее в сложном механизме иностранных медиа нашла много интересного и познавательного для себя.

Знакомство с западной прессой

В советское время студентам «зарубежки» позволяли читать западную прессу. Страна была за «железным занавесом», а абитуриентам кафедры разрешалось изучать иностранные СМИ. Существовали закрытые залы в Ленинской библиотеке. Вход был только по спецпропускам и паспорту. Этот опыт был бесценен для Елены, она могла изучать то, что ее всегда интересовало.

Как Елена Вартанова осталась работать в МГУ?

Ясен Засурский перед выпускным экзаменом собрал самых многообещающих студентов и предложил им поработать на факультете. Это было нужно для поступления в аспирантуру. В советское время для этого нужен был стаж работы не менее двух лет.

Засурский был деканом и понимал, что если сейчас они уйдут работать в медиа, вряд ли потом вспомнят об аспирантуре. Университету были нужны молодые преподаватели. Идея сработала. Почти все отобранные им студенты так и остались преподавать в МГУ. И Елена тоже.

Во время работы на кафедре журналистики Елена начала понимать, что исследования в области американских и английских, а также немецких СМИ уже очень обширны. И решила изучать масс-медиа Финляндии. Записалась на курсы финского языка в университете. В 1986 году она защитила диссертацию «Крупнейшая буржуазная газета Финляндии «Хельсингин саномат»: основные внешнеполитические концепции и их формирование под воздействием монополистического капитала».

Уникальный специалист

Елена Вартанова очень увлеклась финскими СМИ и признается, что годы их изучения были яркими и интересными, открыли много нового и расширили кругозор.

В своих интервью она говорит о том, что журналистика в России отличается от таковой в Европе. Хотя внешне они чем-то похожи, но культура и развитие общества накладывают свой отпечаток. И напоминает о том, что именно наш русский ученый Михаил Ломоносов придумал так называемые принципы журналистской этики. Это уважение к факту, источнику информации, аудитории и скромность журналиста. Эти принципы не потеряли своей актуальности и в настоящий момент.

В 1999 году в биографии Елены Вартановой значится важное событие — она защитила диссертацию «Североевропейский путь к информационному обществу: эволюция финской модели СМИ». Свой путь в научной карьере она начала со студенческой скамьи и прошла его до конца в любимом университете.

В 2000 году Елена Леонидовна Вартанова уже являлась профессором на кафедре зарубежной литературы и журналистики. В 2001 стала замдекана по научной работе.

В 2004 году создала кафедру экономики и теории средств массовой информации. Она же ее и возглавила.

С 2009 года Елена Вартанова — декан факультета журналистики МГУ

До этого два года она возглавляла факультет как исполняющий обязанности декана. И дождалась утверждения на должность, которую по настоящее время и занимает.

В ноябре 2009 года более 200 первокурсников журфака писали обычный проверочный диктант. Около сорока студентов сделали менее восьми ошибок на страницу. Остальные допустили в тексте до 25 ошибок. В их число вошли и 15 отличников, которые поступили на факультет, имея 100 баллов по ЕГЭ. Результаты шокировали всех.

Елена Вартанова опровергла связь низкой грамотности вчерашних школьников с Единым государственным экзаменом. По ее мнению, это всего лишь проверочный инструмент, и неважно, в каком виде его используют. Будь это сочинение, тест или устный экзамен — это никак не может повлиять на количество ошибок в написании текста. То ли в школе учат не тому, то ли не то требуют от учеников, в этом нужно разбираться.

Кроме того, сленг, на котором говорят и пишут в Интернете, прочно вошел в культуру общения и за пределами сети, и это большая проблема. По словам Елены, школьники заимствуют слова бессознательно, перенося их потом в сочинения и диктанты. Раньше дети читали книги, теперь — чаты, группы в соцсетях и форумы. Эту проблему в МГУ изучают.

После памятного диктанта на факультете не было репрессий и отчислений.

Елена Вартанова скорректировала занятия и учебные планы, внеся небольшие изменения. Теперь первокурсники усиленно изучают грамматику русского языка, борясь с неграмотностью и ошибками. В сущности, они и сами не против этих занятий, считают их необходимыми в первую очередь для себя. Ведь они — будущие журналисты. А в этой профессии нужна грамотность, широкий кругозор и начитанность.

Нововведения

С 1 сентября 2011 года на факультете реализуется новая образовательная программа «Журналистика». Название направления подготовки осталось прежним, но обучение проходит по новым стандартам. И разрабатывались эти нововведения на факультете журналистики с участием Елены Вартановой. В МГУ учли реформу образования, прошедшую в стране. Также необходимо было совместить собственные стандарты МГУ и требования медиаиндустрии. Цифровая эволюция захватила мир. В последние годы медиамассы очень быстро видоизменяются, к журналистам предъявляются новые требования.

Сейчас студенты под руководством декана Вартановой изучают высокие технологии, мультимедийную и цифровую среду. Не забывая, впрочем, что базовые гуманитарные знания и профессиональная этика журналиста чаще более важны, нежели понимание технологических тонкостей.

«Медиакоммуникации» — такое направление вскоре откроют на журфаке

Здесь студентов будут готовить к работе в медиа социального направления. Этого требуют современные реалии. По словам Елены Леонидовны, сейчас совершается революция перехода от бумажных газет к инновационным цифровым медиа. Социальные сети стали местом не просто общения, но и доставки самой разной информации. Это и новости, и события, и происшествия. Причем подается информация в более коротком, лаконичном виде.

В недалеком будущем социальные медиа еще больше потеснят бумажные издания. Конечно, придется перестраиваться, переезжать в интернет-пространство и активно его осваивать. Хотя все крупные издательские дома давно имеют свои сайты.

Интерес к науке

В обществе давно растет интерес к научной журналистике. Поэтому Еленой Вартановой созданы и успешно работают два проекта. Это Школа научной журналистики, в которую могут поступить студенты с других факультетов, и «Лабратория научной журналистики».

Декан журфака считает, что продвигать науку в медиа важно еще и потому, что в этой сфере в сети очень много сомнительных публикаций и якобы открытий. Какие-то магические камни и волшебные фильтры для воды будоражат умы непросвещенных читателей. Именно поэтому необходимо продвигать качественную научную журналистику.

В биографии Елены Вартановой муж не упоминается. Вся жизнь ее сосредоточена на преподавательстве и саморазвитии. Елена Леонидовна всегда говорит о том, что главные качества журналиста — любовь к людям, ответственность и любознательность. И сама соответствует этим высоким стандартам.

О журналистике и журфаке, новом времени и новых студентах, – декан факультета журналистики МГУ Елена Вартанова о наболевшем

Приблизительное время чтения: 43 мин.

«Парсуна» — авторская программа на канале «СПАС» председателя Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ, главного редактора журнала «Фома» Владимира Легойды.

Здравствуйте, уважаемые друзья. Мы продолжаем писать «парсуны» наших современников. И сегодня у нас в гостях Елена Вартанова. Елена Леонидовна, здравствуйте.

Здравствуйте, Владимир Романович.

Вы до нас доехали! У нас по-прежнему пять тем. Я на всякий случай тем, кто вдруг кто-то нас смотрит в первый раз, и напомню вам, пять тем: «Вера», «Надежда», «Терпение», «Прощение» и «Любовь». И перед тем как мы к первой теме перейдем, я хочу вас попросить — это не столько традиция, сколько замысел программы, это такое самопредставление гостя.

Я, конечно, хотел бы, чтобы вы ответили на такой глубинный вопрос: здесь и сейчас, сегодня, как вы отвечаете на вопрос «Кто я»?

Елена Леонидовна Вартанова — журналист, социолог и педагог. Декан факультета журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова, заведующая кафедрой теории и экономики СМИ. Доктор филологических наук, профессор, научный руководитель Центра по исследованию СМИ Финляндии и Скандинавии.

Нас много внутри каждого человека. Поэтому одним словом не ответишь. Советская девочка, женщина, русская. Ну и наверное, все же не разделяя слишком себя с тем, чем я занимаюсь всю жизнь, — заботница, радетельница, душ-то вокруг родных много.

Елена Леонидовна, а вот вы сказали «советская девочка». Мы часто говорим, что я советский человек, и, в общем, это такая привычная и понятная идентичность. А вы сделали акцент, вот, на такой детской составляющей.

Да.

Это почему? Потому что это вот, мы все родом из детства, это какое-то очень дорогое… Почему не советский человек, а советская девочка?

Ну, конечно, после советской девочки нам пришлось всем очень много менять своих идентичностей. Ну, наверное, для вашей программы, которая смотрит внутрь, как человек формировался, из чего он вырос, это тоже важно. Я ведь родилась в Сергиевом Посаде, который тогда назывался Загорск. И мои отношения с духовным миром, с миром духовных ценностей — они оттуда, из вот этого сложного советского воспитания на фоне выдающегося памятника культуры и центра религиозного, Троице-Сергиевской лавры.

А когда поменялось название, Загорск на Сергиев Посад, как вы это восприняли?

Вы знаете, я, по-моему, к этому приложила так, в виртуальном смысле, свою руку. Потому что дискуссии о переименовании города Загорск шли несколько лет. И родился мой сын. И я назвала его Сергей. И после этого через несколько… некоторое время, город поменял название. То есть мы вот так простраивали нашу ментальную духовную вселенную, что этот шаг — возвращение моему родному городу имени исторического, ну, я тоже пыталась как-то обустроить.

Вы очень серьезный, мне кажется, внесли вклад. (Смеются.)

Я почему-то в это верю.

Я, знаете, заметил, что люди, родившиеся в Ленинграде, даже те, кто рад возвращению исторического имени, когда спрашиваешь «ты откуда?» или «где ты родился?», они все равно говорят «в Ленинграде». А вот вы как говорите, в Загорске или в Сергиевом Посаде? Вот сейчас вы, кстати, сказали «в Сергиевом Посаде», который тогда назывался Загорск. Ну вот если спонтанно, как вы скажете?

Ну, вы знаете, в анкетах место рождения, конечно, пишешь Загорск.

Ну, естественно, да.

Так, вообще, я уже не разделяю свой город и его теперешнее название. То есть я из Сергиева Посада.

ВЕРА

Лет 20 назад, ну, по крайней мере, в православных СМИ — тогда все-таки религиозная тема не была настолько на виду, и такой, может быть, актуальной, как сегодня, — вот во внутрицерковных СМИ, которых тогда было существенно меньше, чем сейчас, была такая довольно серьезная и, мне кажется, не поверхностная дискуссия о том, что религия, со своим богатым контекстом — историческим, богословским, культурно-философским, она не вмещается в формат СМИ. То есть, условно говоря, нет возможности полноценно в СМИ рассказать о религии, в частности о православном христианстве. Вы что думаете по поводу такого тезиса?

Я думаю, что СМИ вообще не могут быть источником, главным источником знания для человека. И поэтому рассказать о религии в ее полноте, конечно, невозможно. Но без СМИ религия тоже не может же сегодня в обществе, потому что происходит многое внутри, во-первых, самой Церкви как социального института. А во-вторых, происходит с людьми, под воздействием не столько, может быть, религии, сколько под воздействием веры, их убеждений. Поэтому СМИ должны быть рядом с Церковью. Они должны быть еще и внутри Церкви. Но по большому счету, конечно, этого недостаточно. Если человек, знаете, прилетит с какой-то планеты и посмотрит на жизнь нашу через СМИ, не выйдет на улицу, не пойдет в школу, не зайдет в храм, то через СМИ он получит, мне кажется, все-таки не совсем полное впечатление о том, что происходит. Но без СМИ, а теперь я скажу — без медиа, не может быть сегодня никто.

Ирина Леонидовна, а вот если тогда представить такую ситуацию. Вот подходит к вам студентка, и говорит: вы знаете, вот, я хочу сделать, не знаю, репортаж там, материал для медиа, про Русскую Православную Церковь. Вот, желание есть — понимания нет никакого. Вот, посоветуйте, с чего мне начать? Как лучше всего это сделать?

Ну, конечно, скажу: дорогая, в пресс-службу. В пресс-службу Патриархии. К Владимиру Романовичу Легойде.

Я ждал, да. Спасибо.

Журнал «Фома» открой, скажу. Ну, у нас довольно много православных СМИ. Но это…

А вот, заход какой бы вы ей предложили?

Ну, заход я бы все-таки сказала: Библию открой, почитай.

То есть начать все-таки…

Начать с основ.

И с погружения в тему, да?

Конечно.

Нельзя сразу вот…

Ну, если человек не знает ничего о теме, он все-таки…

Не получится, да?

Он все-таки должен идти к истокам, я бы так сказала. Посмотри, о чем ты пишешь, что это за явление, что это за феномен. А потом посмотри, как он там ли, в другом месте репрезентируется. Есть, конечно же, теперь уже вот эти подставки. И я думаю, для вас это тоже непростая история, пресс-служба Патриархии, пресс-служба храмов, мне кажется, у многих храмов даже есть.

Да.

Но это всё для… может быть, создания контекста, но не для понимания сути. А потом, наверное, все-таки можно сказать: кроме священных книг, еще с людьми поговори. И может быть, не знаю, как вам, не будет резать это ухо или нет — с профессионалами. Профессионалы разные бывают. Бывают и теологи, бывают и священники, монахи, которые как-то разные, в общем, занимают места в этой жизни. Но если уж про Православную Церковь нашу писать, то, наверное, месяц надо поготовиться.

Какое-то время назад, наверное, лет 15, может… ну, плюс-минус, один журналист, он мне сказал: «Ты знаешь…» Я ему подарил очередной выпуск журнала «Фома». Он говорит: «Ты знаешь, ну, неплохой вы делаете журнал. Но я тебе могу сказать, почему вы никогда не станете профессиональным СМИ». Я говорю: «Почему же?» Он говорит: «Для вас Церковь всегда субъект. А для журналиста всё, о чем он пишет, должно быть объектом. Он должен быть отстранен». Что вы думаете по этому поводу?

Я думаю, что две модели журналистики сложилось, вне зависимости от Церкви. И модели эти определяются фигурой журналиста, фигурой репортера или, может быть, в более широком смысле — коммуникатора. Одна — объективизированная вот так, как вы как раз и сказали. Журналист не сострадает. Он наблюдает, пишет, комментирует, анализирует, но не вовлекается. И это определенный уровень профессионализма. А есть другая традиция. Я ее называю российской. Я бы сказала, наша журналистика вышла из «Шинели» Гоголя. Потому что сострадание к маленькому человеку, сострадание к людям заложено. И поэтому у российских журналистов, как и у многих, кстати, журналистов в других странах, исповедующих такой подход к профессии, очень большое выгорание. Они переживают, они сопереживают и вместе с человеком проживают вот те трудности, о которых пишут. Поэтому, мне кажется, профессионализм тоже дело национально и культурно детерминированное.

Безусловно, совершенно с вами согласен. А вот если мы останемся в рамках вот того подхода, ну, нашего, мне кажется, вы очень точно здесь расставили точки над «i». Но, вот, скажем, вот эта вовлеченность, и это сострадание. Ваш коллега, и наш с вами друг, Ярослав Львович Скворцов, декан нашего факультета МГИМО, даже такой придумал термин «сострадательная журналистика». А вот внутри этого подхода может вот это сострадание в какой-то момент мешать? Оно может стать профессиональной преградой? Когда ты все-таки ну слишком близко?

Конечно, может. Ну, вы знаете, все-таки журналист, и этому даже мы, опираясь на нашу культурную традицию, и несмотря на опору на нашу культурную традицию, этому даже мы учим: журналист должен давать разные точки зрения. И в этом смысле такая объективизированная журналистика: вот одна точка зрения, мы ее не разделяем, вот другая, мы не разделяем — даже если он разделяет какую-то одну из них. А для нашего журналиста, когда он так глубоко входит в проблему человека, в проблему одной стороны, может оказаться сложным показать непредвзято другую сторону. И журналист, конечно, по идее, не должен обвинять. Но ведь в России журналистика и публицистика — это две стороны одной профессии. Поэтому та публицистичность, которая есть, страстность, эмоциональность — она все время заставляет, защищая одних, обвинять других. Но жизнь сложна, и, вы сами знаете, это не так просто, выявить черных и белых. Все какие-то всегда…

…полосатенькие.

Все какие-то такие, знаете, я бы сказала, размытых цветов.

А если мы все-таки, предположим, может быть, несколько искусственно, но вот эту часть обвиняющую мы уберем, и вот давайте прыгнем в пятую тему на секундочку, что, собственно, можем себе позволить, это наша программа, что хотим, то и делаем. А любовь может мешать? Я не знаю, интервьюеру может мешать любовь?

Может. Я видела на примере даже самых резких интервьюеров, когда они задавали тем людям, которые им неприятны, очень злые вопросы, на которые трудно было ответить. А тем людям, которые им приятны, было видно, они такие же как бы каверзные вопросы формулировали так мягко, что оттуда уходило…

А почему это плохо? Вот,смотрите, есть замечательный YouTube-канал «Еще не Познер». Я с удовольствием его смотрю, и огромное спасибо Николаю Солодникову, который это делает. Вот как мне представляется, там всё, вся специфика канала в том, что они все эти беседы сделаны на любви. И это делает проект уникальным. И я бы вот не сказал, что ему это мешает. Я просто не знаю, вы знакомы или нет с…

Мы с ним лично не знакомы.

Нет, я имею в виду, ну, с…

Конечно, я знаю. И я имела в виду, что все-таки это мешает, когда это становится тенденциозностью в одном случае и когда как тенденциозность в другом случае это уходит.

То есть ты не задаешь вопросы, которые надо задать, да?

Которые ты всегда задаешь.

А, понятно.

Ну, смотрите, у многих популярных сегодня интервьюеров, к которым вы тоже относитесь, я считаю, что у многих журналистов свои технологии. И вот, если ты меняешь эти технологии…

В зависимости от…

…в зависимости о того, с кем ты разговариваешь, ты попадаешь… ну, на какую-то другую сторону. Хотя мы, может быть, немножко запутали сами себя. Потому что мы говорим: либо ты объективен, либо ты увлечен.

Ну да.

Но любовь — это чувство, которое противостоит ненависти или неприятию. И поэтому, когда журналист все-таки откровенно показывает человеку свои чувства, может быть, это не очень хорошо. Все-таки журналист работает не для того, кого он интервьюирует, а для аудитории. Вот аудитории важно понимать позицию журналиста.

Елена Леонидовна, такой личный, может быть, вопрос. Вот любая религия — она всегда решает в первую очередь для человека, ну так, как это решает религия, не рационально, а как-то глубинно, может быть, самый главный вопрос нашей жизни: вопрос жизни и смерти, смысла жизни. Вот, если можно, как и когда в вашей жизни решался этот вопрос? Или, может быть, решается.

Вы знаете, ну вот, советская девочка выросла немножко в другой православной эстетике, я бы так сказала. Не только в пространстве духовном, но и в эстетическом пространстве. И может быть, вот то, к чему нас призывали, когда мы были октябрятами-пионерами-комсомольцами, — служить обществу, помноженное на тот эстетический… на то православное эстетическое поле, в котором я росла, говорит мне, что надо думать, чтобы людям было хорошо. Надо работать на то, чтобы людям было хорошо. Вопросы смерти — они придут, наверное, когда они придут. Но пока они не пришли, ты должен работать на жизнь, на созидание жизни. И вот так я для себя решаю. Мне кажется, это очень близко к православному христианскому пониманию жизни, хотя я не могу сказать, что я такой уже глубоко воцерковленный человек. Но духовно я понимаю, что, вот, когда ты здесь, ты работаешь на… ты работаешь и живешь на то чтобы людям было хорошо. Ты должен себя отдавать людям.

НАДЕЖДА

Вы говорили, что, когда вы поступали в университет и еще некоторое время после, был приоритет при поступлении для ребят, у которых был стаж.

Да.

И что это не бессмысленно было, то есть это было оправданно. Вот, если сравнивать то, что было тогда, и сейчас, когда мы, насколько я понимаю, у нас там 99 % первокурсников — это вчерашние школьники. Понимаю условность любого сравнения. Но вот мы что-то потеряли? В этом меньше надежды сегодня, не знаю — профессиональной, еще какой-то?

Ну, мы потеряли людей, которые имеют профессиональный опыт и которые уже профориентированные. Мы можем себя… Знаете, ну, мы можем провести, как это мы любим в университете, свод-анализ.

Да.

Сильные, слабые стороны этого, возможности и угрозы. И вот сильными сторонами здесь является, мне кажется, неиспорченность профессиональная.

Сильными сторонами нынешней ситуации.

Ну да. К нам приходят люди, абсолютно верящие в идеалы профессии, не разочарованные, не видевшие каких-то редакционных подводных камней. Может быть, это и плохо. Мы понимаем, что для кого-то это плохо. Но профессия сама вообще идеалистическая такая. В ней есть очень сильная идеалистическая составляющая.

Ой, не все с вами согласятся, Елена Леонидовна.

Понимаете, в теории — да. Мы теорию пишем. И пусть люди считают, что в практике этого нет. Когда они приходили в журналистику, они туда, конечно, не за деньгами шли. Хотя был какой-то период, когда вроде бы много платили, рекламный бум. Но все понимают, что журналистика — это не про зарабатывание денег. И все шли с этой идеалистической идеей — писать правду, рассказывать людям правду и пытаться словом навести в мире порядок. Ну, это же, в общем, и есть основы теории журналистики. И когда вот такие ребята к нам приходят, мне кажется, с ними легче. Потому что их разочарование сначала в студенчестве — оно появляется на третьем курсе, это известный психологический процесс. А потом, после четвертого курса, они начинают метаться, когда они заканчивают бакалавриат, они начинают спрашивать, а туда ли я пришел. Но первые два года помогают нам все-таки формировать их серьезное, я бы не сказала — мировоззренческое, сейчас, наверное, это не должно быть, но их серьезное фундаментальное понимание мира. Потому что им еще кажется, что литература важна, потому что ты учишься у великих писателей. Русский, иностранные языки важны, потому что ты будешь общаться на этих языках или со своими источниками, или со своей аудиторией. Им важно получить много знаний, и также им важно научиться. Вот для нас плюс в этой ситуации в том, что мы им можем сразу, вот с первого курса, давать тот самый идеал ответственной журналистики, который должен у них сохраняться. Мы же прекрасно понимаем: в условиях рынка, в условиях современного медиабизнеса сегодня много извращений по отношению к профессиональному идеалу журналиста. Но если у них останется эта планка в голове и в сердце, это очень важно. Поэтому нам хорошо формировать эту планку. Нам говорили, что плохо, у них нет никакого опыта, они не умеют писать. Но понимаете, они писать должны учиться вместе с нами.

Безусловно.

И вместе с теми редакциями. Писать как журналисты. Чувство слова мы все-таки у них выявляем творческим конкурсом. Поэтому технологически они даже в чем-то более продвинутые, чем преподаватели. Поэтому я не могу сказать, что нам плохо, что у них нет опыта. Это просто новая реальность.

Новая реальность. А вот вы сказали такую важную очень фразу… ну то есть все они были важные, но вы сказали: «им еще кажется, что литература…» А почему вы сказали «кажется»? Потому что это не так?

Нет, потому что, мне кажется, взрослым журналистам…

…так уже не кажется.

…даже не хочется думать об этом, они, может быть, очень часто встают, знаете, к станку, ну практически к печатному станку, и не думаю ни о стиле, ни о изяществе речи. Они думают о скорости передачи информации.

Но вы же сказали о чем-то большем, что литература может менять…

Нет-нет, я имела в виду, конечно, литературу как образец письма.

А если все-таки оттолкнуться от того, что я услышал в вашем ответе. А как кажется вам, литература может менять жизнь?

Конечно, она меняет, конечно.

Это же такой спор непростой. Вот Андрей Сергеевич Кончаловский, мой любимый дорогой, он говорит, что искусство не меняет жизнь и не может поменять жизнь.

Ну вы знаете, она меняет наше внутреннее существование. Очень часто…

Меняет ли?

Развивает. Вот, скажем так, развивает. Развитие — это изменение, конечно. Радикально, на сто процентов, думаю, вряд ли поменяет. Но мы развиваемся вместе с книгами. Мы развиваемся вместе с фильмами. Мы развиваемся вместе с музыкой. И что-то в нас становится лучше. Я уверена.

Думаю, что да. Я тоже так думаю. Хотя…

Поэтому конечно, это не может изменить человека в один момент.

Мало что может в один момент, да.

Ну, кроме смерти, о чем мы говорили.

Да.

А вот, наверное, постоянное чтение, постоянная музыка, театры, галереи, выставки, я не знаю, наблюдение, как японцы за цветущей сакурой, а мы — за мать-и-мачехой. Разве нас не меняет наблюдение за цветами, растениями?

Меняет, безусловно.

Красота меняет мир.

Конечно, да.

Не всегда спасает, но улучшает.

Да. Я вот еще подумал, что, когда мы учились и когда была возможность общаться с теми, кто старше, ведь важно было не только то, что это были люди с опытом, а то, что, как мне кажется, вот, первый год после школы, всегда, потому что жизнь меняется, даже независимо от того, человек поступил, не поступил, человек очень сильно взрослеет, очень быстро. И я вот помню, я поступил со второго раза в университет, и когда… мне казалось, что мои однокурсники, которые пришли из школы, что они какие-то дети. Потому что я, вот прожил этот год и стал… И вот, поскольку у нас были армейцы, подфаковцы, то это ведь совсем другая атмосфера. Вот мне лично ее очень не хватает сегодня. Но наверное, в одну реку дважды уже мы не вступим…

Может быть, и не вступим. А может быть, нам нужно искать новые формы и форматы. Мы, например, нашли такой формат, как младшие тьюторы. У нас вроде бы тьюторами являются преподаватели. Но есть старшие активные студенты, которые хотят пойти в группы к «малышам», к первокурсникам, и рассказать им лайфхаки на журфаке. Но на самом деле, они просто рассказывают, что трудно сдавать, что сдавать легче. К какому преподавателю нужно ходить на семинары, чтобы получить хорошую оценку, а к какому можно не ходить, но нужно точно знать, как выглядит учебник, и прочитать его весь. Они рассказывают, и мне кажется, они, даже будучи более осознанными, тьюторами, чем наши студенты, сокурсники более взрослого возраста, они более сердечные, они как-то более приветливы по отношению к молодым. Потому что, конечно, атмосфера на курсе, я тоже вспоминаю, была очень разная. Но были мы, вот, московские и подмосковные школьники, и были люди после армии. Это были два разных сообщества.

Да.

Мы когда-то, может быть, пересекались, ну, там они стояли, курили. Кого-то возьмут покурить, кого-то не возьмут — слишком мелкий. Но был какой-то антагонизм. Он, может быть, даже не поколенческий, но он немножко такой социальный, наверное. Так что я думаю, сейчас можно атмосферу взаимодействия разных людей тоже делать.

Очень интересно то, что вы сказали про младших тьюторов.

Очень благодарны им, и думаем, что в этом перспектива. Но у нас тоже такие были младшие тьюторы. Когда мы поступили на первый курс, к нам пришли третьекурсники, их послала комсомольская организация. Они сказали: ну, вот, мы пришли, мы тут должны для галки побыть. Но они оказались очень полезными людьми. Они тоже нам то же самое рассказали: кого бояться, с кем можно подружить, еще что-то про жизнь на факультете. Поэтому вот это тьюторство студентов более взрослых над более молодыми — хорошая история, чтобы выровнять поколенческие дисбалансы. Вот так.

Вот журналистика на нашем веку уже, она ведь очень сильно изменилась. А было у вас внутреннее ощущение, близкое к потере надежды? Когда вам казалось, что вот что-то с профессией происходит ну совсем не то, не туда. И, в общем, чувство, когда вас обуревало чувство, противоположное надежде. Было такое?

Было уныние некоторое.

Уныние. От происходящего, да?

В 90-е годы. Хотя мы видели профессию не как журналисты, мы видели профессию как образователи…

Те, кто готовит.

…те преподаватели, которые потом готовят для редакции. Мы видели какой-то меняющийся запрос. Но мы видели и студентов. До сих пор помню фразу студента, который отвечал мне на экзамене по курсу «Критика теории и практики зарубежной журналистики», она как-то называлась там, буржуазная, зарубежная журналистика…

Да-да. Наверное, уже зарубежная, все-таки.

Наверное, зарубежная. Но там что-то такое критика… даже критики уже не было.

С легким налетом буржуазности.

Ну, в общем, буржуазное что-то такое. И он мне говорит, на вопрос о глобальных информационных агентствах: «Да мне вообще это зачем всё надо?» Я говорю: «Ну, как, ну, вы…» — «Я вообще про спорт пишу». Я говорю: «Ну и что?»

На экзамене говорит. Бесстрашный студент.

На экзамене. Мы разговариваем, да. Ну, все знают, что я не люблю ставить «двойки». Это моя как бы слабость. Поэтому… Но он какой-то, видимо, совсем был уже далекий от университета. Он говорит: «Мне вообще не нужно образование. Ну так вот я учусь, просто поступил, родители хотели. И мне вообще…» Я говорю: «Как же так, ну, вам же нужны эти информационные агентства, для того чтобы хотя бы информацию о мировых чемпионата, об Олимпийских играх…» Он говорит: «Да не нужно это мне ничего. Ничего не нужно». Мы договорились с ним о пересдаче. Ну, он потом пересдал. Но все-таки для меня это был такой озадачивший…

То есть вы очень лично восприняли.

…озадачивший меня разговор. Ну, а тогда, если им это не нужно, — зачем? Был еще один неприятный момент, когда журнал «Эксперт» пригласил одного из критически настроенных по отношению к журфаку и, возможно, к журналистскому образованию журналиста. Тот опубликовал статью «Факультет ненужных профессий», имея в виду не ненужную профессию журналиста, а имея в виду ту профессию, к которой готовят на журфаке.

Это про университет была статья или вообще про…

Ну, это было про журфак, но как бы с экстраполяцией на все факультеты и кафедры журналистики, которые дают только теорию, дают только литературу, еще какие-то фундаментальные знания, а вот реально профессии не учат. Еще тогда бытовало представление о том, что выпускники журфака не умеют включать диктофон, потому что не знают, где у него кнопка. Это тоже, кстати, очень неприятный стереотип.

Ну, это уже совсем какой-то такой, да.

Да. Они же всё умеют, и не хуже, а теперь даже и лучше. Но мы договорились, что кто-то ответит. Один из наших профессоров ответил на эту статью. Но вот ее появление было в тот момент…

В общем, в уважаемом, серьезном, глубоком журнале.

…знаете, пощечиной без оснований. Иногда, когда люди дают пощечину, и тот, кто их получает, понимает, за что. А здесь непонятно, за что. Но…

Припомним это Валерию Александровичу.

Нет-нет-нет, это было, конечно, не с ним связано, я уверена.

Нет, понятно.

Более того, я потом поняла почему. Я потом поняла почему. У части журналистов, которые не имели журналистского образования и не ощущали во время обучения создания комьюнити, создания сообщества, сложилось впечатление, что старые советские журфаки выпускали «солдат партии». Ну, советская теория — она это и предполагала.

Да.

Идеологических работников. И вот это был такой вызов. Вот вам, журфаку, бросаем мы, филологи, историки, даже инженеры, бросаем в лицо. Вас воспитывали, чтобы вы выполняли функцию. А мы свободные журналисты. И поэтому свободная журналистика родилась не на журфаке. Что неправда, потому что журфак выпустил журналистов абсолютно для всех СМИ.

Безусловно. Да.

Вот куда ни придешь, вне зависимости от идейной, идеологической линии, вы встретите в любом СМИ выпускника журфака. И это лишний раз говорит о том, что, конечно, мы не бойцов идейного фронта выпускаем сегодня. А мы выпускаем людей, которые должны служить России, во всем ее многообразии.

Вы сказали про уныние, вот чувство уныния. А если отойти сейчас от профессии, а в жизни насколько это частый ваш спутник?

Не частый. В общем, если я начинаю…

Нет такой проблемы у вас.

Если я начинаю унывать, ну, значит, действительно, или я просто физически очень устала и плохо спала… Потому что, как ни странно, мне кажется, уныние — для многих людей это спутник усталости. Ну, для меня это часто бывает, для многих моих знакомых. И еще, потому что я вам сказала, мне кажется, главное в жизни — созидать. А унылые люди не созидают. Созидают оптимисты.

ТЕРПЕНИЕ

Я никогда не пускаю, ну уже много лет, опоздавших на лекции, ну вот на занятия. Я зашел — закрыл, не пускаю. А вы пускаете?

Это кресло правды. Вы задумались.

Это очень хороший вопрос.

Ну должен был я хоть один хороший вопрос вам задать.

Потому что я забыла, как я действую, за два года. Два года в Zoom, в онлайне, я не могу даже сказать… там кто-то опаздывает.

В онлайне сложно. Это красивый уход от ответа.

Ну, нет, у меня есть периоды, когда я пускаю, не пускаю. Зависит от года, зависит от курса.

От опоздавшего зависит?

Нет, не зависит. Я довольно много читаю поточных лекций, поэтому мне трудно…

Но они же будут 40 минут подтягиваться, до конца лекции будут опаздывать. Разве нет?

Ну, будут. Да, будут. В принципе, на первой лекции я прошу их не опаздывать. Я им говорю, что есть примета такая, когда вручаю студенческие билеты, есть примета: кто опоздает на первую лекцию, тот не доживает до первой сессии. Я ее сама придумала.

Ну, понятно, это хороший ход. (Смеется.)

Я такого исследования не проводила. Тем более что мы стараемся после первой сессии все-таки не отчислять. Но мне кажется, на них это производит впечатление. Запирать дверь я не могу. Но самый эффективный способ, который я применяла, я разные способы искала, самый эффективный способ — это просто замолчать. Входит студент, стоит там, смотрит — я начинаю молчать. Студенты напрягаются. Тот, кто опоздал, напрягается, спрашивает, можно ли войти. Я молчу. Тишина становится невыносимой. Ну когда она уже для меня невыносимая, я тоже не могу долго соблюдать, я говорю: ну, сегодня последний раз, и давайте договоримся, что больше вы не будете опаздывать. Когда-то срабатывает. К концу семестра снова появляются опоздавшие. Это или зима, или…

К концу обычно подтягиваются, потому что экзамен на носу.

Ну, вот, опоздания увеличиваются, они начинают уставать. Но в целом такая вот у меня позиция.

Это был предвопрос, в теме «Терпение». А вопрос, собственно, такой: а что вы при этом полагаете недопустимым? Вот что вы не будете терпеть? С опозданиями разобрались. А вот так вот по гамбургскому счету?

Сказать? Подделку зачеток, когда студент себе сам проставляет оценку. На моей практике было, ну, наверное, столько случаев, сколько пальцев на одной руке. Но это невозможно терпеть.

А как это… Это же бессмысленно, потому что это от ведомости танцуем уже.

Конечно, бессмысленно. Ну, танцуем от ведомости. Ну, там ведомость потеряли, всё. Вот когда ведомость смотришь и зачетку… Я не знаю, для чего это было сделано. Но за этим стоит более широкая проблема — проблема обмана, сознательного обмана, проблема предательства. Вот это, наверное, терпеть нельзя.

А как студент может вас предать?

Ну вот, мне кажется, нарушая базовые принципы, зная, что он нарушает базовые принципы академического сообщества. Подделка документов, еще какие-то непристойные истории.

Это уже где-то правовое поле, да? А вот все-таки вне правового поля, что-то, что вам кажется…

А вне правового поля, знаете, мой принцип. Первую ошибку я всегда прощаю. Иногда прощаю вторую.

Понятно.

Ну, вот так. Человек имеет право на ошибку.

На две, как мы говорим. Иногда на две.

Некоторые на две, некоторые на две.

А если они разнотипные, эти ошибки?

Ну, этические ошибки всегда этические. Знаете, можно себя неправильно повести в разных ситуациях, но в основе будет один принцип. Поэтому право все-таки… особенно сегодня, когда этические принципы у многих людей очень разные, они связанные с религией, с социальным положением, вот, этические принципы тоже надо как-то примерять. Поэтому право на этическую ошибку в моем поле, в духовно-этическом, ну, имеют люди, да. Кроме вот предательства.

А если переместиться в пространство Интернета… собственно, что перемещаться, мы в нем живем. Вот, как вам кажется, в этом самом пространстве к чему нам стоит быть терпимыми, а что терпеть нельзя?

Интернет как коммуникационное пространство, Интернет как источник информации и Интернет как источник развлечения. Я бы все-таки, разделяла.

Источник информации и пространство коммуникации. Вот что, на ваш взгляд, не стоит терпеть, а к чему надо быть более терпимым, что называется, привыкать — вот такая среда?

Какая разница, какая между людьми коммуникация, медиатизированная или межличностная, глаза в глаза. Поэтому интернет-коммуникация не должна содержать недопустимых в человеческой коммуникации моментов.

Содержит же вот так.

А содержит так, потому что анонимность. Но я не согласна с тем, что анонимность — это оправдание. Я считаю, что это как раз инструмент, для того чтобы преодолеть нормы человеческого поведения. И поэтому, конечно, в интернет-коммуникации нужно возвращаться к базовым принципам общения людей друг с другом. Что вот вы терпите, то и терпите, а что не терпите, то не должны терпеть. И никто не должен нарушать это. Конечно, это трудно. Но я верю в то, что это возможно преодолеть путем саморегулирования, договора пользователей друг к другу и уважения их друг к другу. Что же касается интернет-информации, то здесь, конечно, приходится нам разделять ее на два больших блока, причем, блок профессиональной информации, которую создают журналисты, кинематографисты, ну, я не знаю… ученые, даже деятели шоу-бизнеса, она должна отвечать всем профессиональным требованиям офлайн-среды. Верифицированная, уважительная, ответственная. Но там появляется очень большой блок информации, как мы говорим, неинституционализированных производителей, тех, чей статус, в общем, непонятен, неясен. Те самые анонимы или люди, объявляющие себя блогерами, инфлюэнсерами. И вот что для них важно… Здесь мы, к сожалению, переходим к комбинации традиционного государственного регулирования, индустриального регулирования и саморегулирования. Я не думаю, что медиатизированность коммуникации позволяет непристойности. Я в этом совершенно уверена.

По факту, к сожалению, да.

Но люди еще к этому не привыкли. Явление слишком новое. И вы знаете, сколько человеческому обществу пришлось прожить, прежде чем люди установили даже негласные правила.

А вот, Елена Леонидовна, смотрите, у меня здесь такой есть вопрос, размышление. Хотел бы с вами им поделиться. Вот, помните, у Лотмана есть такая мысль, в лекциях по русской культуре он говорит, что… ну, в его терминах, он говорит: техника и культура, когда появляется техника, новый способ коммуникации, который должен коммуникацию улучшить, он первоначально всегда ее ухудшает. Потому что мы еще не знаем, как… Вот, ты взял в руки впервые телефон — и ты человека слышишь, но не видишь, это непривычно, и это сложнее. И Лотман говорит: должно пройти время, когда техника станет культурой, и тогда она даст тот результат, к которому предназначена. Вот в силу скорости и масштабов происходящих изменений, у меня есть гипотеза, что мы катастрофически не успеваем превратить, вот в лотмановских терминах, технику в культуру.

Вы знаете, мне кажется, что в технологических изменениях сейчас уже свершились основные трансформации. Интерактивность, обратная связь. Да, у нас телевизор стал меньше и стал экраном смартфона. И вот такая техника, развиваясь постоянно, все-таки пока не ведет нас к некоему радикальному скачку. Поэтому сейчас что происходит? Интернет и новые средства коммуникации — быстрые, мобильные, с обратной связью, что еще мы можем тут сказать — позволяющие анонимность. Вот эти средства — они закрепились. Сейчас меняется потребительский рынок, но логика техники, в общем, устоялась. И общество начинает подстраиваться. И культура, и люди, все вместе мы подстраиваемся к этой истории, вводя новые формы регулирования и вводя новые культуры коммуникации. Мы все-таки начинаем… у нас начинают складываться практики, мы начинаем договариваться о каких-то новых форматах жизни. Поэтому техника дала скачок, мы немножко опоздали, но мы начинаем сейчас подтягиваться, смотрите, по разным совершенно направлениям. Государство регулирует сверху вниз, пишет законы. Они кому-то нравятся, кому-то не нравятся, но они пытаются урегулировать эти вещи. Индустрия пишет какие-то кодексы, индустрия вырабатывает какие-то правила. Например, невозможно детскую порнографию в Интернете терпеть, и с этим договариваются все. И даже люди в своих коммуникациях друг с другом тоже начинают, выбирая модератора или договариваясь сами, начинают исключать то, что неприемлемо. Конечно, иногда они исключают другое мнение, которое они считают неприемлемым, но, я думаю, с этим тоже как-то мы договоримся. Поэтому сегодня складывается культура коммуникации, отвечающая тому технологическому прорыву, который случился. Какой следующий скачок сделает технология и когда, нам сказать трудно. Может быть, это будет как раз связано, не знаю, фантасты первые предсказывают, — с чипами, которые там под кожу введут, и это будет наше средство коммуникации. Тогда, видимо, тоже всё поменяется. Но пока, пока общество существует в тех форматах, в тех формах, структурах и природе, которая сложилась на протяжении последних ну трехсот лет, двухсот-трехсот лет, и пока техника отвечает на запросы этого общества, я думаю, культура-то продолжает вырабатываться.

А вас ничего в этом процессе не пугает? Ну, может быть, это такая публицистически алармистская позиция. Но вот все эти разговоры про то, что мы превращаемся в придаток мобильного телефона, что технологически все эти истории содержат столько функций, которые мы никогда не освоим, просто потому что они практически не нужны. Что мы зависимы от маркетинга и покупаем… ну те, кто покупает, подсаженные на Apple, 13-й айфон, хотя, не знаю, какой там, 11-го, какой до этого был, 8-го, 7-го вот так достаточно, чтобы обеспечить… Вот это не вызывает какое-то раздражение?

Ну, это должно быть.

Должно быть что?

Алармизм должен быть.

А, он должен быть.

Потому что мы должны вырабатывать новые форматы поведения. Мы должны учить людей пользоваться этой техникой. Ведь с чего начался технологический детерминизм в теории медиа? С Герберта Маршалла Маклюэна, который заявил, что медиа являются расширением человека, extentions of man. Мы сейчас с обратной стороны смотрим: эти вот расширения вдруг нами начали управлять. И мы ставим вопрос. Ну все-таки мы социальные оптимисты. Мы ставим вопрос: как преодолеть? Научить. Научить. Научить не только технологиям использования гаджетов, устройств, тех самых телефонов и смартфонов, и планшетов. Но мы ставим вопрос информационно-аналитической грамотности. Как работать с этими инструментами. Вот мы сейчас делаем исследование под названием «Цифровой капитал» — общее название. Мы говорим о том, что сегодня у человека должен быть, кроме культурного, социального, кроме экономического, финансового, еще и цифровой капитал, с тем чтобы не просто уметь включать устройства, но и получать в своей жизни от них пользу.

А вот если все-таки не о пользе, я с упорством, достойном лучшего применения, о вас лично, ваших отношениях с гаджетами и с информационно-технологическим пространством, что вам не нравится в том, как вы себя видите? От чего вы хотели бы избавиться?

Я себя контролирую. Когда я собой недовольна, я себе говорю, что это нужно изменить. И я меняю. В этом смысле я стараюсь разорвать зависимость между мной и гаджетом. Вот, мне кажется, очень важно научить наших детей и всех, кто попал под влияние технологической революции, контролировать использование гаджетов. Ну как я могу себя контролировать и говорить себе «хватит, достаточно», если я пишу статью на компьютере и там смотрю журналы научные, благодаря базам данных, выхожу в какие-то новые пространства, собираю материал. Не надо тут контролировать, надо это уметь и знать, что это делать. Ну, я даже себя, в общем, не контролирую, когда разберу пасьянс. Потому что включить голову иногда очень хорошо.

ПРОЩЕНИЕ

Были у вас ситуации… ну, давайте скажем так, помимо крайне редких случаев с подделками зачеток, когда вы не могли простить студента или вам было это чрезвычайно сложно сделать?

Мне всегда легко простить студента.

Если он не подделал зачетку.

Если он не подделал зачетку и не написал, что я ему поставила оценку, если я ему ее не поставила. Ну, это крайний случай, меня, кстати, не подделывали. Я прощаю студентов, всегда.

А часто приходится прощать?

Ну, не знаю. Кто-то… знаете, вот, очень сложный момент. Идет студент по коридору и не просто ругается нецензурно, а разговаривает нецензурными словами. Его надо выгнать сразу? Или надо его переубедить? Его надо научить разговаривать на правильном литературном языке. Вот его надо прощать или нет? Ну, надо вызвать, конечно. Сказать: да что ж ты себе позволяешь? Ходят люди интеллигентные…

Вот так вы начнете говорить?

Могу и так сказать. Это неприлично.

Он скажет: а что, вон, я вчера смотрел, там политики так говорят.

Политики так не говорят.

Ну, он видео вам покажет.

Видео покажет из Интернета? Ребята, мы же должны понимать в Интернете, мы же должны с вами учиться, определять, не только фейковые и не фейковые, но и приличные и неприличная информация.

Хорошо, а не студенты, были ли у вас ситуации, когда вам в жизни было чрезвычайно сложно человека простить за что-то?

Ну, наверное, какие-то личные отношения были. Но знаете, я никогда не довожу ситуации до такого момента, что, вот, надо прощать — не прощать. Ведь надо быть тоньше.

А как это…

Ну как, ну вот если друг предает, ну ты же понимаешь, почему тебя друг предает. Я не знаю, у меня не было таких ситуаций.

Елена Леонидовна, я вот сейчас, что называется, не кривлю душой, просто для меня тема прощения самая сложная стала. Вы знаете, когда мне человек признается, пусть не обижается на меня никто из моих гостей, что он легко прощает, у меня всё больше возникает ощущение, что он не до конца понимает, что это такое. И он даже, может быть, не понимает, насколько он не способен прощать.

Может быть, я такой счастливый человек, что жизнь меня никогда не ставила в ситуацию выбора: простить — не простить.

А были ситуации, когда вы понимали, что какой-то другой человек вас не прощает?

Довольно сложно вспомнить. Мне кажется, что есть люди…

И здесь вы счастливый человек.

Мне кажется, что, конечно, есть ситуации, в которых я делаю больно. Ну, как декан, когда ты подписываешь приказ об отчислении…

Вряд ли кто-то говорит: ура, большое спасибо…

Да. Особенно папы и мамы. И я думаю, что они, может быть, в тот момент считали, что несправедливо, принято несправедливое решение по отношению к ребенку. В таких, знаете, личных отношениях не было явного предательства по отношению ко мне, вот я не встречала.

А детей друзей вы отчисляли?

Для меня это не работает. Я вообще считаю, что отчислять надо как можно меньше. Главная байка журфака: сюда сложно поступить, но еще сложнее отсюда вылететь. Но да, за какие-то хвосты отчисляла.

Тяжело было это? Это на отношениях сказывалось как-то с друзьями?

Вообще, я не дружу с родителями студентов. Ну, у меня нет таких…

Нет, ну а вот если вы дружите с родителями — не в смысле, что вы с ними подружились, а вот, вы с ними давние друзья, а вдруг ребенок… вы же не скажете: мы друзья, не поступайте.

Ну нет, конечно, нет. Ну, если дети не поступают… Сейчас, вы знаете, у университета вообще очень слабые инструменты для того, чтобы…

О да. О, знаю.

Это ЕГЭ. И если ЕГЭ высокий, то многие дети могут поступить. Потом все-таки есть гуманность сейчас в законе об образовании. Отчисленный с бюджета или с контрактного обучения студент может через год восстановиться, хотя там могут быть другие деньги, но все-таки мы такое тоже…

То есть, это не конец жизни, это даже не конец учебы.

Да, это не конец жизни, и не конец учебы. Я не знаю, мне трудно говорить про прощение, потому что изначально я вообще стараюсь не обижаться на людей. Может быть, это, как вам сказать, такая степень равнодушия к миру.

Серьезно?

Я не беру какие-то вещи вглубь себя, если они идут извне, от очень далеких мне людей. Я просто смотрю на это немножечко сверху.

Вам неважно, что они думают про вас, например?

Сейчас уже нет. Сейчас уже не так важно. Я начала больше смотреть вглубь себя и на тех людей, которых я люблю. Их немного. Друзей у меня немного осталось. Ну, так получилось, что кто-то ушел из жизни, с кем-то мы из ранних студенческих связей потеряли контакт. Поэтому… вот я знаю, это сложный момент. У меня маленький мир, который я берегу. Их немного, этих людей. И даже если они посмотрят на меня косо, я обижаюсь, расстраиваюсь. Поэтому стараюсь их не обижать, им всё прощаю, родным, любимым. А те, с которыми я в хороших отношениях, но те люди, которые живут ну как бы в своем мире, вне моего мира, ну, они не очень меня ранят. Я понимаю, что они имеют право на свое собственное мнение. И пусть они так думают.

А вот когда вы смотрите вглубь себя, если эту метафору продолжить, можно по-шекспировски, пастернаковски, когда там сплошные пятна черноты, вот вы что там видите, что вообще… для чего вы это делаете? Вы смотрите в то, что прошло, в то, что сейчас, куда вы смотрите?

Я смотрю в свои эмоции, я смотрю в какие-то результаты своих деяний. Вот, наверное, самое…

Вы требовательно смотрите? Вы с себя спрашиваете?

К себе — очень. Очень.

Вы часто себе говорите: вот, лучше бы, не знаю, этого дня, этого поступка в моей жизни не было?

Ну, я думаю о том, что, вот, наверное, тут можно было лучше поступить, найти другой вариант, другие слова, ну, я подгрызаю себя довольно часто. Вот, если про прощение, то, наверное, надо говорить о том, что себя сложнее всего прощать.

А вы можете сказать, что на вашем жизненном пути были люди, у которых вы не успели… не успели которым вы за что-то сказать «прости»?

Бабушка моя.

Бабушка?

Бабушка.

А почему, вы думаете, не успели? Вы поздно поняли что-то или…

Да. И она очень тяжело уходила. И когда она уходила, меня не было рядом. А я была ее единственной внучкой. Хотя она была старенькая, очень болела. И я даже не уверена, что она все понимала вокруг нее. Но это вот… это правда тот человек, о котором я теперь постоянно думаю. Я думаю, что вот если она простила, что меня не было рядом, то это главное. Я поэтому все время с ней разговариваю, и думаю, что, может быть, оттуда она меня простила.

ЛЮБОВЬ

Мне кажется, что… я обычно всегда именно в теме любви про это говорю, про отношения учителей и учеников. Наверное, для вас это ожидаемый вопрос, про Ясена Николаевича. Ваш учитель. Учитель, не знаю, сотен, да или тысяч, наверное…

Тысяч.

Тысяч людей.

Десятков тысяч.

Десятков тысяч. Совершенно легендарное имя в журналистике. А вы помните первую встречу?

Мы не разговаривали, ну как может абитуриент разговаривать. Я зашла на факультет подавать документы, а там стоял интеллигентный человек, в темном плаще. Видимо, был какой-то дождливый день, потому что на нем была беретка. А может быть, это так у меня теперь вспоминается.

Да, такой образ рисуется.

Стоит интеллигентный человек в беретке, и разговаривает с грузчиками, которые заносят столы. Я думаю: что этот интеллигентный человек…

Что у них общего.

Что он может, зачем они ему нужны вообще. Потом, конечно, когда понимаешь, из чего состоит работа декана, знаешь, что хозяйственные хлопоты – это примерно там, я не знаю, тридцать процентов в жизни. И вот, он с ними разговаривает так тепло, спокойно так, очки поправляет. Я, конечно, потом понимаю, что это Ясен Николаевич. Хотя в беретке на портрете я его…

А вы знали… ну, его вы там видели фотографии, да, наверное?

Ну, как-то да, откуда-то такой образ интеллектуала-то был. А вот тут такой простой интеллигентный человек. Это вот первая встреча. Вторая… слушайте, еще смешнее. Ну как поражает человека университет. Я шла по коридору, на первом этаже, направо, в сторону храма святой Татьяны, того входа, который нас объединяет. И я увидела, как Ясен Николаевич стоит в буфете, ест, наверное, ром-бабу, он очень любил ром-бабы, и запивает это чаем. Я подумала: Боже мой, здесь люди едят, и даже Ясен Николаевич здесь ест и пьет. И меня такой трепет охватил, что вот в этом здании может происходить всё — не только лекции, не только какие-то обмены знаниями, но и такая простая человеческая жизнь. В общем, он для меня так и остался навсегда очень человечным профессором, интеллектуалом и ученым.

А я вот сейчас вспомнил, только не могу вспомнить, у кого есть такая фраза, что можно притвориться каким угодно, там умным, добрым, злым, нельзя притвориться интеллигентным. Это так? Или все-таки можно.

Боюсь, у нас такие ловкачи присутствуют, особенно в публичном пространстве могут выглядеть. Как вам сказать, мне кажется… И вопрос даже не в том, что интеллигентным можно притвориться. Трудно притвориться добрым.

Трудно?

Добро в деяниях. Вы можете сколько угодно там гладить по головке детей, чесать за ухом собак. Деяния должны быть добрыми. Вот Ясен Николаевич был воистину добрым человеком.

Вот это как-то, да, такое вот однозначное, да?

Да.

Сколько я вот читал, именно о нем всегда говорили, что он человек, который с вниманием и… деятельная любовь, да?

Деятельная любовь, и добрая любовь. И, как вам сказать, созидательная доброта. Вот что его отличало. Хотя в некоторых моментах он мог быть очень жестким, принципиальным. Когда он отстаивал свою точку зрения. Иногда он, например, защищал факультет, как ему казалось, от нападок. Статья, про которую мы с вами говорили, это вот показало мне, насколько ранила и его эта история. Но он всегда оставался добрым к людям, вы знаете, терпимым, принимающим разные позиции.

В интервью 2012 года, кажется, в «Независимой газете», Ясен Николаевич сказал, что он о вас всегда думал и знал, что вы будете деканом. И что вы знали, что вы будете деканом.

Ну, только ближе к этому моменту. Я просто была его ученицей и соратницей. Я помню, я захожу в его кабинет, смотрю на его стол, смотрю в окно. А в окне — Кремль. Кремлевские стены, какие-то здания. И думаю: Боже мой, это же вершина счастья, быть рядом с таким человеком в таком месте. Ну, я не могу сказать, что он прямо вот увидел меня… может быть, ты будешь деканом. Хотя благодаря ему я попала на факультет. Он позвал несколько человек с нашего курса. А если вы помните, в аспирантуру нельзя было поступить, не имея стажа, в советское время. И он сказал: «Хорошие девочки…» Это прекрасная его фраза, он всегда так говорил. «И вам надо поступать в аспирантуру, вы можете стать учеными, преподавателями. Я вас приглашаю остаться на факультете, лаборантами, какими-то техническими работниками». Я осталась у него на кафедре. И вот, я не знаю, конечно, когда он позвал пять человек, для того чтобы они через 10–15 лет стали преподавателями факультета, конечно, он думал, что надо воспитывать молодое поколение, растить, создавать их. Но так чтобы он меня, вот, прямо настраивал — нет, такого не было. Хотя я понимала, что он на разных людей смотрит. Ну, конечно, когда я была первым за 25 лет доцентом, защитившим докторскую диссертацию, ну, стало понятно, что он рассматривает меня в качестве своего соратника. Он потом, через некоторое время, назначил меня заместителем по научной работе. Да, я была рядом, была близка. Но я никогда не думала, знаете… Когда 1 августа этого года Иван Ясенович, сын его, прислал мне эсэмэску: «Ясен Николаевич умер», я подумала: этого не могло случиться. Он вечный. Он для нас вечный. Он как наша жизнь, часть нашей жизни. Не может такого быть, что он умер. Хотя было понятно… И он, конечно, последние годы не так хорошо себя чувствовал, как раньше. Но вы знаете, он был той частью жизни, которую не отнимешь никаким образом. Даже земным уходом.

Меня, знаете, очень тронуло, вот, в Инстаграме у вас, кажется, была фотография. И вот мы же по-разному реагируем: кто-то пишет какие-то длинные тексты, начинают вдаваться в воспоминания. У вас была какая-то предельно короткая… по-моему, «Спасибо, учитель», что-то такое. Но этого было так много. И мне кажется, это настолько правильно, глубоко, и так … и всё понятно вот в этом, что… когда не нужно много слов. Это вот чувствуется даже… я же со стороны совсем на это смотрел. Но это было очень так…

А знаете, мне кажется, Ясен Николаевич нас всех сделал такими, какими мы есть. Ну, конечно, мы сами немножко постарались. Но он нас направлял, и это было так знаково, что и короткая фраза, и длинная речь, и даже, может быть, какая-то картина, будут уместны. Он был такой значимый для нас человек, что надо было и коротко, и длинно, и слезами, и с улыбкой. А вы знаете, когда гроб положили в машину, поставили в машину, катафалк, когда гроб поставили в катафалк, — захлопали. Пришли выпускники, пришли студенты, пришли преподаватели. И вот, машина стала уезжать… Я стояла на крыльце. Я даже не знаю, почему я там стояла. Ну, наверное, потому что, да, он оставил мне факультет. И я смотрела, как машина уезжает. И все смотрели. И вдруг кто-то хлопнул первый раз, и люди начали хлопать. Он, конечно, не артист. Но в последние годы в университете очень неплохая традиция, когда студенты аплодируют преподавателю. И вот эти аплодисменты — спасибо за лекцию, спасибо за уроки. Они были от самого чистого сердца. И вот тут многие заплакали. Потому что они поняли, что он значит для нас и что он с нами останется.

Мы начали вот с советской девочки. Если позволите, я хотел бы еще раз к этому обратиться, именно в этой теме. Вот детство, Загорск. Вы часто к этому времени обращаетесь, я не знаю, как ко времени силы какому-то? Когда вы смотрите внутрь себя вот…

Нет, я прошлое люблю как прошлое, но я никогда его не воспеваю. Для меня самое главное — идти дальше, как для многих, наверное, людей. Но Загорск, и Хотьково, и какие-то места, в которых я познавала Россию как малую родину, в каких-то местах, которые были моей малой родиной, через которые я познавала Родину свою, они для меня не источник воспоминаний, а вот источник силы на завтра. Поэтому, если мне хочется исправить настроение, я сажусь в машину и еду, например, в Хотьково. И смотрю на монастырь. Мне очень там…

Вы одна едете?

С мужем. Мы вдвоем очень любим. Могу и одна поехать. Я в Сергиев Посад… у меня там мама живет до сих пор. Я всегда туда еду, и я всегда жду, во-первых, вот этих гор, из-за которых, мы считали, Загорск назывался Загорском, хотя это было связано совсем с другими историческими событиями. Но вот мы думали, что Загорск — это потому что паломничество из Москвы, и вот, паломники идут ровно, ровно, а уже на последнем этапе пути они должны подняться в гору, чтобы увидеть эту красоту, Троице-Сергиеву лавру. И вот я еду — и жду.

Когда.

Когда. И вот, наконец, поднимаюсь с первой, а потом еще один спуск — и вот он, монастырь.

Хотя тысячу раз видели, да?

Это да. Но это невозможно к этому привыкнуть, с этим невозможно соскучиться. Гора Маковец, Канчура, Троице-Сергиева лавра. Каждый раз это как новое. И каждый раз всё красивее. Хотя ее, конечно, содержат в очень хорошем состоянии, делают ремонты. И очень хорошо развилась центральная площадь Ленина, которая теперь объединяет очень много церквей и построек Православной Церкви. Но вот это для меня как из прошлого в будущее. Вот я возвращаюсь к прошлому, чтобы пойти дальше в будущее. Было хорошее прошлое, счастливое. И вот эта жизнь в городе, который, с одной стороны, имел несколько индустриальных заводов, где жила такая подмосковная интеллигенция, мои родители, инженеры, папа главный конструктор оптико-механического завода. А с другой стороны, вот эта основа нашей культуры и эта вот православная эстетика. Вы знаете, я во всех своих квартирах вижу церковь. Как получилось так?

То есть вы никогда не жили так, чтобы не было…

Я никогда не жила, чтобы не видеть куполов. Я даже вот вспоминаю квартиру в Сергиевом Посаде. Да, мы видим колокольню, мы видим купола. В Москве у меня квартира, которая выходила вроде как на пустырь. А теперь там Свято-Тихоновский православный монастырь, из своей спальни я вижу купола этого монастыря. У меня даже из загородного дома видна церковь Сергия Радонежского. Не зря все-таки, не зря назвала сына. Ну и, конечно, если уж вспомнить журфак, мы же тоже видим купола. Вот такая… Поэтому из прошлого в будущее.

Прекрасно. Из прошлого в будущее. Но финал у нас еще, Елена Леонидовна. Представим себе, может быть, такую не вполне ситуацию реалистичную, но тем не менее. Вам говорят: «Елена Леонидовна, вы знаете, мы тут решили все-таки попробовать, сейчас в школах вводятся медиаклассы, занятия, прочее, давайте-ка мы ЕГЭ по журналистике забабахаем. Ну, и к кому, как не к вам, обратиться войти, возглавить группу, которая будет разрабатывать ЕГЭ по журналистике для школ». «Согласиться нельзя отказаться» — где вы поставите точку.

Двумя руками за.

За?!

Конечно.

ЕГЭ, по журналистике?

Если будет ЕГЭ по журналистике…

Вот вы меня восклицательно-знаково поразили, в конце…

Если будет ЕГЭ по журналистике, значит… ну, мы понимаем журналистику шире, как медиа, тоже ЕГЭ по медиа. Значит, наши дети будут информационно безопасны и смогут развивать свой творческий потенциал, не унижая и обижая других.

Спасибо огромное.

Спасибо вам.

Это была Елена Вартанова — советская девочка, женщина, русская. А мы продолжим писать «парсуны» наших современников, ровно через одну неделю.

Фотографии Владимира Ештокина

Елена Вартанова — биография и семья

«Ломоносов бы в университет сейчас не поступил»

В субботу, 19 ноября, исполняется 300 лет со дня рождения Михаила Ломоносова – российского ученого и основателя Московского университета. Декан журфака МГУ Елена ВАРТАНОВА называет Ломоносова профессиональным журналистом, чья роль в развитии публичных коммуникаций до сих пор недооценена.

В интервью «НИ» Елена Леонидовна также рассказала, насколько российская наука отстала от западной, допустимо ли студентам журфака заниматься политикой и почему у некоторых абитуриентов минувшим летом пропали баллы за творческий конкурс.

– Тема одной из секций научной конференции в честь 300-летия со дня рождения Ломоносова – мифологизация его образа в советское и постсоветское время. В чем проявилась эта мифологизация применительно к журналистике?

– В журналистике, наоборот, вклад Ломоносова оказался недооценен. Если и говорить о мифологизации, то так увлеклись величием его фигуры энциклопедиста и просветителя России, что упустили, какое влияние он оказал на развитие публичных коммуникаций – внутри общества и между обществом и властью.

– Ломоносов – он еще и отец нашей журналистики?

– Он может считаться одним из первых профессиональных журналистов. И создателем журналистских стандартов. В своей статье «Рассуждения об обязанностях журналистов» он изложил принципы работы в этой профессии. Это очень правильные мысли.

– Разве это не мифологизация, что Ломоносов 300 лет назад чуть ли не все вокруг придумал?

– Это не мифологизация. Ломоносов был междисциплинарным ученым, что редкость. И Ломоносов – российский гений, получивший образование в Европе. Это не немцы, которые приезжали в Россию со своими воззрениями, а русский, очень страстный, который поздно пришел в образование и потому был неистов. Часто это недооценивают. При мифологизации вымывают живого человека, и остается профессор таких-то академий и основатель таких-то наук. Те же «Рассуждения об обязанностях журналистов» возникли не потому, что он сидел и размышлял о великом. Это был ответ на критическую статью в одном из немецких журналов, которую Ломоносов счел оскорбительной. Не будь он столь темпераментным, он этого бы не написал. А сила его интеллекта была такова, что даже по такому вопросу он смог высказать принципиальные вещи.

– Ломоносов получил образование за рубежом. В какой мере он отличается от множества наших ученых, которые использовали достижения зарубежной науки и оказывались в России первопроходцами, потому что здесь ничего не было?

– То, что Ломоносов открыл атмосферу Венеры, однозначно. Однако он признан не только в естественных науках, но и в словесности. А словесность из заграницы взять невозможно. Проблема с Ломоносовым в том, что о многих его открытиях стало известно после смерти, после того, как начали отмечать его юбилеи. И стала появляться информация о первенстве Ломоносова в сделанных после его смерти открытиях: во многих его черновиках находили то, что позже было повторено. Поэтому сложно установить авторство. Идею бессословного университета, где учатся люди из разных социальных слоев, Ломоносов заимствовал. Но она столько для нас значила! Для той России, в которой работал Ломоносов, многие даже заимствованные идеи оказывались революционными.

– В какой мере воспевание Ломоносова схоже с воспеванием победы в Великой Отечественной войне, когда воспевают, потому что гордиться в стране больше нечем – ни в науке, ни в политике?

– К Ломоносову всегда было более критическое отношение. Один из моментов – это заигрывание с высшей властью, попытки через хвалебные оды императрицам внедрить идею важности продолжения реформ Петра. Начатая Петром I модернизация тогда уже стала пробуксовывать. Что же касается современной российской науки, то она все больше подчиняется требованиям практики. Мы уходим из чистых исследований в ориентированные на рынок. И поэтому наука не развивается так, как развивалась в советские времена. Но с этим сталкивается наука во всем мире. Даже нобелевские лауреаты сейчас вырастают из такой прагматической науки. Но среди лауреатов последних лет есть и выпускники российских вузов, которые работают в западных университетах.

– Наша журналистская наука в какой мере отстает от западной?

– Исследования журналистики в России в 1990-е годы рванули вперед. К нашим представлениям о социальной миссии журналистики добавились новые концепции, связанные с глобализацией, экономикой СМИ, постмодернизмом. И у нас, как и у Ломоносова, возникли сложности с терминологией. Массмедиа – это СМИ или что-то другое? Мы с трудом нашли российский вариант для понятия пиар, «Public relations» («связи с общественностью». – «НИ»). Но появляются «Government relations» («связи с правительством»), «Investor relations» («связи с инвесторами»)…

– Сложности с терминами и возникли потому, что доминируют зарубежные концепции, а не наши.

– Мы адаптируем концепции к российскому медиаландшафту. Западные модели нам не всегда подходят, и нужно искать свои. Особенно в том, что касается отношений политики и журналистики, экономики и журналистики. Теории, примененные к российской действительности, могут дать совершенно иные выводы, чем в практике других стран. Как и наши концепции партийности журналистики и гласности в преломлении к чужой практике.

– Но на наших журфаках учатся по переводным учебникам,

а за рубежом по нашим переводным учебникам не учатся.

– Вы впадаете в самоотрицание. Во-первых, очень много книг написано российскими мыслителями, уехавшими на Запад. Причем эти книги вырастают еще из советской традиции. Во-вторых, дело в том, что результаты наших исследований, как правило, публикуются по-русски. А мировое академическое пространство – англоязычное. Мы учимся не столько по переводным книжкам, сколько по англоязычным. Многие наши студенты читают по-английски. И если мы начнем публиковать наши исследования на английском, нас будут больше и лучше знать за рубежом.

– Вы говорили про отношения политики и журналистики. На днях на НТВ закрылась программа «Нереальная политика» – после снятия с эфира передачи со студенткой журфака Верой Кичановой, которая пыталась задать вопрос президенту во время его визита на факультет. Дойдет до того, что за подобное будут отчислять из МГУ?

– Отчислять журналистов за политические взгляды нельзя. В обществе есть разные классы, разные идеи. И журналисты тоже должны быть разные. Но грамотность в политике и экономике – важнейший критерий профессионального успеха. Здесь – важное отличие российской теории журналистики от западной. В России, как и в СССР, журналиста определяют как человека с активной социальной позицией. В англо-американской традиции ничего подобного нет. Там журналист не имеет права высказывать свое мнение и проявлять свою позицию. Студенты, которые высказывают свое мнение, – это продолжатели лучшей традиции и российской дореволюционной журналистики, и советской журналистики.

– Сужение свободы слова, которое продолжается в стране, до журфака дойдет?

– По закону «О Московском и Санкт-Петербургском университетах» мы свободны в формировании учебных планов. Мы опираемся на зарубежный опыт, о чем всегда говорили. Журфак очень глобализирован. У нас множество центров по исследованиям СМИ зарубежных стран, чтобы мы могли понимать, что происходит за границей. Многие наши студенты ездят на практику за пределы нашей страны. И, мне кажется, наши студенты понимают свободу слова не только в ее российском виде. Другое дело, что журфак почти не издает СМИ. Хотя в планах факультета после реконструкции телецентра значится начало производства образовательных программ и создание просветительского вещания.

– В какой мере допустимо превращать факультет в политическую площадку?

– Ни в какой. Нужно понимать, что факультет – это место, где студенты получают знания о современных политических процессах, а не место агитации партий в рамках предвыборной кампании. Это непросто. Студенты сами выступают за определенные идеи. И мы видим нехватку площадок для дебатов. Даже для дебатов студентов друг с другом. Создание площадки для студенческих споров научило бы молодежь отстаивать свои взгляды. Но это должно оставаться учебным процессом, а не превращаться в политический. Политический процесс пусть идет за пределами нашего двора, за нашей красивой оградой.

– Календари «за» и «против» Путина и вопросы Медведеву во время его недавнего посещения журфака – это до ограды или за оградой?

– Календари выпускал не факультет. Студенты делали их по собственной воле, и они имеют право на свои взгляды. Только должно быть понятно, что это – не позиция факультета, а позиция студентов, которые зачастую также являются сотрудниками медиапредприятий. А написанные на плакатах вопросы Медведеву – это акция гражданского участия. Все студенты имеют на это право. Другое дело, что студенты хотели задать президенту вопросы, а формат встречи не дал им такую возможность.

– Давайте вернемся к Ломоносову. Если бы он сейчас пришел из Архангельска, он бы поступил на журфак МГУ?

– Он бы точно не поступил. Потому что когда он пришел с обозом в Москву, уровень подготовки у него был очень невысокий. И если бы его тестировали, он бы не сдал ЕГЭ. Тесты фиксируют только уровень знаний, а творческий потенциал не выявляют. Поэтому такая оценка неполноценна.

– Креативный потенциал при поступлении на журфак выявляют на творческом конкурсе. Только у некоторых абитуриентов прошлым летом баллы пропали…

– Прошлым летом менялись результаты, потому что нам не удалось создать одинаковые условия для всех абитуриентов. Творческий конкурс с ЕГЭ вяжется очень плохо. А нам нужно баллами оценивать проявления творческого потенциала. Кроме того, одни лучше пишут, другие лучше говорят. Мы продолжаем искать формат творческого конкурса, более адекватный в условиях ЕГЭ. Чтобы задания у всех были одинаковыми, а потенциал проявлялся у каждого по-своему.

– Насколько это возможно – одинаковые задания с разными правильными ответами?

– В этом и проблема. Как однозначно оценить искры таланта и уровень подготовленности, социальной активности? Сейчас над критериями работает комиссия, состоящая из преподавателей факультета и практикующих журналистов. Они подбирают те вопросы, которые позволят выявить творческий потенциал будущего журналиста.

– К следующему лету критерии будут?

– Да.


Title

ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР

Д. В. Дунас

(кандидат филологических наук, доцент РАО, ведущий научный сотрудник факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова)

научный совет

Председетель

Е. Л. Вартанова

(академик РАО, профессор, доктор филологических наук, декан факультета журналистики МГУ имени М.В. Ломоносова)

В. П. Коломиец

(доктор социол. наук, профессор)

Е. И. Орлова

(доктор филол. наук, профессор)

И. А. Панкеев

(доктор филол. наук, профессор)

Н. В. Урина

(доктор филол. наук, ст. научный сотрудник)

М. В. Шкондин

(доктор филол. наук, профессор)

Г. Г. Щепилова

(доктор филол. наук, профессор)

Редакционный совет

И.В. Анненкова

(доктор филол. наук, профессор факультета журналистики МГУ)

Ю. М. Ершов

(доктор филологических наук, профессор историко-филологического факультета филиала МГУ в г. Севастополе)

Ю. П. Зинченко

(доктор психологических наук, профессор, академик РАО, декан факультета психологии МГУ)

Кирия И.В.

(кандидат филол. наук, PhD, профессор, руководитель Департамента медиа НИУ ВШЭ)

И. Клюканов

(доктор филол. наук, профессор Восточного университета штата Вашингтон)

К. Лехтисаари

(доктор социологических наук, доцент, Александровский институт, Университет Хельсинки)

Б. Н. Лозовский

(доктор филологических наук, профессор, директор департамента «Факультет журналистики» Уральского федерального университета)

О. Д. Минаева

(доктор филологических наук, заведующая кафедрой истории и правового регулирования отечественных СМИ факультета журналистики МГУ)

Ю. Пиетилайнен

(доктор общественных наук, старший научный сотрудник, Александровский институт, Университет Хельсинки)

А. С. Пую

(доктор социологических наук, профессор, директор Института «Высшей школы журналистики и массовых коммуникаций» СПбГУ)

Я. Л. Скворцов

(кандидат социол. наук, декан факультета международной журналистики МГИМО (университет) МИД России)

П. Тамаш

(доктор социол. наук, Институт социологии Венгерской академии наук)

С. Г. Тер-Минасова

(доктор филол. наук, президент факультета иностранных языков и регионоведения МГУ)

«Философская публицистика в России» — Радио ВЕРА

Поделиться

Гость программы — Елена Леонидовна Вартанова, декан факультета журналистики МГУ имени М. В. Ломоносова, академик Российской академии образования, доктор филологических наук.

Ведущий: Алексей Козырев


А.  Козырев

— Добрый вечер, дорогие друзья. В эфире радио «Вера» программа «Философские ночи» и с вами ее ведущий Алексей Козырев. Сегодня мы поговорим о информации. В гостях у нас сегодня замечательный человек, декан факультета журналистики Московского государственного университета, академик Российской академии образования, доктор филологических наук Елена Леонидовна Вартанова. Здравствуйте, Елена Леонидовна.

Е. Вартанова

— Здравствуйте, добрый вечер.

А. Козырев

— Ну, я не все ваши регалии сумел вначале перечислить, вы и эксперт Совета Европы, шеф-редактор журнала «Медиаскоп», странно было бы, если декан факультета журналистики не был шеф-редактором журнала своего издания. Вы и практик журналистики, я знаю, что вы еще в советские времена стали заниматься западными медиа, финскими, европейскими изданиями, то есть, наверное, те процессы, которые происходили уже тогда, потом они к нам перекочевали: и фейк-ньюс, и клик-бейт, тоже тогда начиналось, в 80-е годы?

Е.  Вартанова

— Вы знаете, фейк-ньюс по мнению теоретиков журналистики, был всегда, но сейчас у этого понятия появился новый смысл и новое значение, хотя действительно, искусственное разделение журналистики на социалистическую и капиталистическую, или рыночную, оно в начале 90-х исчезло и стало казаться, что процессы, которыми мы занимались, процессы, анализом которых мы занимались в 70-80-е, вдруг появились у нас. Действительно, с появлением рыночных отношений, с отменой коммунистической цензуры, а такая была, многие процессы в журналистике и вообще в медиа, как в бизнесе, они стали здесь воспроизводиться, но мы же понимаем, что не было и не будет никогда в национальном контексте полной адаптации, все адаптации общих механизмов всегда коррелируют с национальными процессами, которые связаны с культурой, и я бы сказала, что наш отказ от традиций отечественной журналистики, они сфокусированы в публицистике и в литературном творчестве, которое неразрывно связано с толстыми журналами и с газетами, у нас даже с какими-то газетами — все это сделало процессы в России очень своеобразными, своеобычными.

А. Козырев

— У нас журналистикой всегда занимались и философы, и писатели великие, вспомним Владимира Соловьева, который был публицист прекрасный, и Чехова, который постоянно печатался в газетах, что это: какая-то национальная черта, стремление свое перо заточить для того, чтобы остро рассматривать какие-то социальные вопросы, бороться с неправдой?

Е. Вартанова

— Вы знаете, наша журналистика развилась не только как такая миссионерская, просветительская деятельность, литературное творчество, но и как профессия в XIX веке, для этого, наверное, вспомнить надо политическую систему России XIX века, таких партий с развитием которых была связана журналистика в Западной Европе и даже в Соединенных Штатах Америки, партий-то не было, и у нас журналистика была особым социальным институтом, фактически замещавшим партийные дискуссии, и я бы сказала, даже не столько партийные, сколько идеологические дискуссии, взять западников и славянофилов, это же вам близко тоже, философам — для них вся дискуссия о путях России, о видении российской жизни сконцентрировалась в журналах и журналы толстые литературные журналы потому были так важны, что они вот эту общественную дискуссию или публичную сферу, как говорил Хабермас, применительно к прессе Западной Европы, они и осуществляли, реализовывали. Наверное, еще было это связано с тем, что у нас никогда не было классической бизнес-модели, у журналистики и те, кто хотел что-то писать, они не зарабатывали напрямую на издании газет и журналов, Пушкин, конечно, попытался, но не так, чтобы был успешен. Я думаю, это такое странное соединение политики и культуры, процессов становления русского языка не только как языка науки, что нам позволил сделать Ломоносов, но и как языка публичной коммуникации, что позволила сделать только литература. И знаете, мне кажется, важно вспомнить, что для России не столько нужны новости были в XIX веке, один факт показывает, что Россия не могла быть страной с информационной журналистикой: в России было два почтовых дня почти весь XIX век: вторник и пятница, и это значит, что газеты могли, даже если бы они были ежедневными, могли доставляться из Москвы и Петербурга, основных городов, где издавалась пресса, только дважды в неделю, ну какая газета выдержит такую периодичность доставки? Поэтому журналистика сразу развивалась не как канал для распространения социально-значимой актуальной общественно-политической информации, а как среда организации дискуссии, дискуссий о стране, о политике, о духовности.

А. Козырев

— Даже то, что мы сейчас называем «фельетон», имея ввиду сатирическое произведение — ведь это раньше была газетная статья, газетный подвал, где обсуждались какие-то текущие просто события.

Е. Вартанова

— Конечно. И мы понимаем, что Россия дает нам особый путь развития журналистики и термин «публицистика» не существует нигде в рамках теории журналистики, но только как-то немножко публицистика проявляется в немецком языке, в общем, ни в англосаксонской, так доминирующей модели журналистики, ни средиземноморской южноевропейской такого понятия нет. Есть эссеистика, но все-таки для нас публицист — это отдельный профессионал, отдельный человек в пространстве журналистики, не репортер, не новостник, даже не очеркист, это человек, за которым идут и которому верят. Вот мне кажется, здесь впервые Россия показала, что журналист не профессиональными, а интеллектуальными своими действиями завоевывает доверие аудитории, он становится путеводной звездой для своей аудитории, аудитория сверяет с его представлением о мире и о политике, и о культуре свои представления, наверное, это появилось в конце 80-х, когда мы пережили одну из главных революций в медиа, революцию, которую назвали словом «гласность».

А. Козырев

— Ну, это уже в 80-х XX века.

Е. Вартанова

— Да. То есть история сделала цикл.

А. Козырев

— Я немножко спросил себя: каких 80-х? Потому что в XIX ведь тоже самое было, «Национальный вопрос в России Владимира Соловьева». И когда мы говорим с вами о великих фигурах в истории русской философии, мы в энциклопедии читаем: «философ», «публицист», и Розанов, который, в основном, в «Новом времени» большую часть своих произведений печатал, поскольку он был журналист, и Владимир Соловьев, который постоянно печатался в газетах, так что гласность, у нас ведь слово «гласность», тоже оно из века в век кочует, я думаю, что его придумали вовсе не во времена Горбачева, а где-нибудь там, а придумали, в эпоху Александра Второго, скорее всего.

Е. Вартанова

— Возможно, мы не занимались изучением этимологии, я думаю, что это будет любопытно посмотреть. Но стремление показать жизнь так, как она есть, это стремление ведь пришло к нам из русской литературы, я не вижу никаких различий между писателем и публицистом, наверное, кроме одного, и мы тут с вами подойдем к той теме, с которой начали сегодняшнюю дискуссию, кроме темы фейка, так вот, единственное различие между литературой нашей, отечественной XIX века и публицистикой — это наличие или отсутствие факта, все-таки журналистика живет не в пространстве вымысла, не в пространстве даже художественной репрезентации реальной действительности, она живет в пространстве фактов, которые реально происходят и о которых нужно сообщать обществу. Но сила русской литературы, которая тоже, как мне кажется, заменила политические искания и создала для этих политических исканий: Тургенев, Толстой — отличное поле, сила литературы в том, что она даже через художественную интерпретацию истории или художественную интерпретацию современности сумела рассказать людям о горячих вопросах и злободневности тех происходивших событий. В этом смысле, мне кажется, мы можем проводить некие параллели между российской и французской журналистикой, но никак не между российской и американской, и когда мы с вами говорим о постсоветских изменениях в нашей журналистике, мне кажется, мы должны помнить ту глубокую и мощную историческую традицию, которая связала воедино словесность, культуру, литературу и журналистику.

А. Козырев

— И философию?

Е. Вартанова

— И философию. Но, кстати говоря, мы теперь, благодаря новому перечню научных специальностей ВАКа, можем защищать диссертации по журналистике в рамках нескольких научных направлений, специальностей и нескольких, я бы сказала, академических полей. Традиционно журналистику считали филологией, потом присоединились политологи, это корни политической журналистики. Итак, филология, политология, теперь это еще и социология, но в новом перечне указано, что специальность по журналистике может защищаться и как философские науки.

А. Козырев

— Ну это прекрасно, потому что мы диссертации философские защищаем по таким фигурам, как Розанов, допустим, и журналисты должны и могут вполне, конечно, заходить на территорию философов, как это делал недавно от нас безвременно ушедший Николай Алексеевич Богомолов, наш профессор, который был блестящим знатоком по культуре Серебряного века, по философии Серебряного века, уже один этот пример показывает, что журналисты могут работать не менее профессионально, а может быть, даже более профессионально по каким-то проблемам истории русской философии и культуры.

А. Козырев

— В эфире радио «Вера» программа «Философские ночи», С вами ее ведущий Алексей Козырев и наш сегодняшний гость, декан факультета журналистики Московского государственного университета, академик Российской академии образования, доктор филологических наук Елена Леонидовна Вартановна. Мы сегодня говорим об информации, о журналистике, о том, как эта информация подается журналистами, как она иногда искажается. Случайно ли, что наши главная газета долгое время называлась «Правда»?

Е. Вартанова

— Ну, неслучайно, конечно…

А. Козырев

— А в ней всегда правду писали?

Е. Вартанова

— Наша правда исходила из советской концепции журналистики, в которой правда всегда партийная, классовая, поэтому писала, конечно, газета «Правда» ту правду, которая была связана с деятельностью правящего класса пролетариата. Вы знаете, думаю, что правду там можно было найти, конечно же. Но вопрос в оценочности и любая правда, особенно преподносившаяся советскими журналистами, она получала две интерпретации: если это выгодно рабочему классу, то бишь коммунистической идеологии, то это была хорошая правда, а если это не выгодно, то это была плохая правда. Мы все помним очень интересные и очень многослойные репортажи наших советских журналистов- международников, когда они, стоя на фоне американских, нью-йоркских помоек, рассказывали, как в Америке тяжело живется бездомным и безработным, там действительно появлялся какой-то персонаж, начинал в этой помойке рыться, а потом камера так ненароком показывала небоскребы и охватывала перспективу прекрасного города, показывая, что, конечно, есть разные правды.

А. Козырев

— Нью-Йорк — город контрастов.

Е. Вартанова

— Да, это был город контрастов, хотя идеологизированная журналистика вынуждена была показывать те контрасты, которые работали на основную идею. С другой стороны, знаете, советская журналистка была очень, как я уже сказала, многослойной и очень неоднозначной, и мы знаем прекрасные примеры и военных публицистов: Кольцов, Симонов, Горбатов. И мы знаем публицистов 70-80-х прекрасное имя Аграновского нам показывает, что можно было на примере конкретных человеческих историй показывать правду. И в правде маленькой, не главной «Правде», а в «Комсомольской правде» был огромный отдел писем, на основании которого потом возникла одна из первых социологических служб, изучавших общественное мнение посредством писем и одна из первых служб работы с обращениями граждан, как у нас бы сегодня сказали, с обращением тех простых людей, которые не знали, куда направить свою жалобу, направляли это в газету, а газета в некоторых случаях, не всегда в ста процентах, но в некоторых присылала корреспондента разбираться. И таким образом возникала обратная связь, та обратная связь, о которой мы сегодня так много говорим, что в интернете любой может написать журналисту в редакцию в интернете есть сетевая коммуникация. В советской системе письма читателей и рабселькоры как раз осуществляли вот такую связь сетевого характера, когда простые, может быть, не совсем профессиональные люди писали о своих переживаниях, достижениях, и когда журналисты по письмам читателей выезжали в проблемные зоны, появлялись, как вы помните, такие сложные материалы и, например, материал Юрия Щекочихина «Лев прыгнул» в «Литературной газете» стал еще в советский период гласности, о которой мы с вами говорили, стал бомбой, настоящим разоблачительным очерком, в котором шла речь о злоупотреблении представителей органов власти и представителей силовых структур.

А. Козырев

— Я помню, в той же «Литературке» появлялись первые статьи о русских философах, Сергей Сергеевич Хоружий писал о философских пароходах, это был конец 80-х и это действительно были такие первопроходцы еще до того, как были изданы, переизданы книги, вот первое слово о том, что да, были люди, которые несправедливо были изгнаны из страны, это были гении национальные, это были философы мирового масштаба, это ведь тоже были статьи, кстати, написанные не журналистами, а написанные прекрасными учеными, но напечатанные на страницах периодических изданий, той же «Литературной газеты». Но были и другие статьи, кстати, вот я вспоминаю свои студенческие годы: «Кокетничая с боженькой», например, в «Комсомольской правде». Или такой отклик по поводу группы «Машины времени»: «Рагу из синей птицы», кажется, называлось. То есть все-таки какое-то ощущение, что есть правильное, а есть неправильное, вот в церковь ходить неправильно, да?

Е. Вартанова

— Ну, слушайте, главная религия коммунистического, социалистического общества — это, конечно, атеизм и в каком-то смысле не с точки зрения религиозности и веры, но с точки зрения ритуалов и каких-то традиций, идеологии атеизм был очень мощным течением, который входил в идеологическую машину Советского Союза. И, конечно, в том потоке информации, который мы видели в самых разных советских газетах, встречались и человеческие очерки, и встречалось такое обращение к душе и духовности, хотя они, может быть, так и не назывались, но и присутствовали основные линии пропаганды: ненависть к буржуазным философам и к буржуазным идеологиям, ненависть к религии, православной религии, хотя, конечно, все было, как мы вспоминаем, не так однозначно.

А. Козырев

— Вы помните, был цикл материалов, по-моему, тоже в «Комсомолке»: «Таежный тупик» о Федосье Лыковой?

Е. Вартанова

— Да, это Василий Песков начинал и потом про это много писали.

А. Козырев

— Это было потрясающе, потому что, оказывается, были люди, которые жили не так, как все, не ходили на первомайские демонстрации, где-то скрывались без света, без электричества и еще молитву какую-то читали перед тем, как урожай убрать и посеять урожай, это как-то было непонятно советскому читателю и даже журналисту, по-моему, не до конца было понятно, что она там прячет своих этих…

Е. Вартанова

— Я бы вам сказала, что любой номер и каждый номер газеты читался на предмет лояльности, поэтому самоцензура советской журналистики была очень высокой и уровень этот постоянно нужно было соблюдать, поэтому многие журналисты, исходя из этих принципов самоцензуры, как раз давали негативные оценки, но излагали правильные факты, и умение читать между строк, о котором сейчас забывают, потому что сейчас и строки-то не всегда прочитают правильно, а вот это умение, оно помогало советскому человеку интеллигентному читателю разобраться в нюансах и в оттенках настроений, и в каких-то оценках, которые нельзя было очень четко и прямо выразить, но которые по деталям и по штрихам выявлялись в тексте, наверное, это тоже было тесно связано с тем, что у нас в журналистике большое внимание уделяется, уделялось русскому языку. Любой журналист должен был совершенно владеть русским языком.

А. Козырев

— То есть правило журналистики — держаться факта, как бы ты не интерпретировал, но факт ты изложи так, чтобы его не переврать и вот сегодня с этой тенденцией к ложным новостям, к фейкам, по сути, это же ведь нарушение главного закона журналистики, когда создаются ложные факты.

Е. Вартанова

— Именно так, но самое главное, что фейк, как это ни удивительно, нас возвращает в ту идеологическую борьбу и в тот поток идеологизированной информации, которым довольно сильно отличалась не только советская журналистика, но и, например, американская журналистика периода «холодной войны», периода идеологических столкновений. Фактически фейк, который интерпретируется, как ложная информация, осознанная или неосознанная, представленная журналистом, сегодня трактуется только как ложная информация, осознанно извращенная журналистом. И мы с вами попадаем опять на поле идеологических столкновений, когда манипуляция фактом или манипуляция замалчиванием факта, части, деталей, которые этот факт раскрывают, и была оружием идеологической борьбы. Мне кажется, что к фейку мы изначально подошли довольно легковесно, мы считали, что ну да, у журналистов есть право на ошибку, поскольку журналист может всегда извиниться, исправить эту ошибку или через суд, или заметив постфактум, но потом стало понятно, что в условиях социальных медиа, которые сегодня развились необычайно, в условиях тех цифровых реалий, где профессионалы старых профессий и профессионалы новых профессий ведут постоянную борьбу за аудиторию, за ее, с одной стороны, лайки и клики, а с другой стороны, за ее умы, действительно, фейк превратился в оружие манипуляции, мы снова вернулись к теме манипуляции, ведь неслучайно мы так много поговорили сейчас о советской журналистике, да, там присутствовал момент манипуляции, хотя часть советской журналистики имела откровенный такой просветительский характер, но с другой стороны, вот это идеологическое противостояние, оно требовало манипулятивных воздействий, перетаскивания на свою сторону тех, например, кто не был в согласии с коммунистической идеологией, тех, кто не разделял ценностей атеизма, наоборот, находился в лоне Церкви, вот манипуляции должны были помогать работать с их сознанием. Сегодня же мы видим, что борьба переместилась и уровней борьбы за сознание ценности, представления цифровой аудитории стало еще больше.

А. Козырев

— Как Достоевский говорил: «Поле битвы — сердца людей», да?

Е. Вартанова

— Да, конечно, но здесь уже не только сердца, здесь уже и их ценности, здесь уже и их интеллекты.

А. Козырев

— А ценности-то, они все равно в сердце: «Где сердце ваше, там и сокровище ваше», как говорит апостол.

Е. Вартанова

— Согласна, хотя ум тоже очень важен и рациональный подход ко многим вещам, особенно к тому, что аудитория видит в социальных медиа, он просто сегодня необходим, рациональный критический.

А. Козырев

— Мы говорим сегодня о информации с замечательным, я бы даже сказал, главным специалистом по этому вопросу, потому что иным и не может быть декан факультета журналистики Московского университета, который готовит журналистов, которые сегодня уже работают в СМИ и завтра будут создавать то, что мы называем гражданским обществом, четвертая власть — медиа, Еленой Леонидовной Вартановой. После небольшой паузы мы вернемся в студию и продолжим наш разговор в эфире программы «Философские ночи».

А. Козырев

— В эфире радио «Вера» программа «Философские ночи», с вами ее ведущий Алексей Козырев. Сегодня у нас в гостях декан факультета журналистики Московского университета, академик Российской академии образования, доктор филологических наук Елена Леонидовна Вартанова. И мы говорим сегодня о информации, о том, как она подается, о том, где грани возможной интерпретации, искажения этой информации и как вообще все это связано с духовным и ценностным миром человека. Я хотел спросить вас, Елена Леонидовна, всякий ли человек вообще может быть журналистом? С каким сердцем, с каким настроем человек должен приходить сначала на факультет журналистики, а потом вот на какой-нибудь телеканал или на радио, или какое-нибудь еще издание?

Е. Вартанова

— Вы знаете, для себя мы определили настрой или, может быть, тип этого человека, это человек с социальным темпераментом. Социальный темперамент, конечно, предполагает интерес к жизни общества, к его процессам, я бы сказала, что социальный темперамент выражается в принципе социальной ответственностью, которую разделяют высокопрофессиональные журналисты в самых разных странах мира. Социальный темперамент — это любознательность, но тут же возникает один очень деликатный момент: должен ли журналист любить людей или он может к ним плохо относиться, что позволит ему писать критически о том, что происходит в обществе.

А. Козырев

— Оно же сразу чувствуется, когда журналист не любит людей.

Е. Вартанова

— Да, но знаете, многие профессиональные журналисты, которые исповедуют принципы расследовательской журналистики, изначально считают, что часть людей, находящихся или в органах власти, часть людей, которые принадлежат к элитам, они не заслуживают ни сострадания, ни симпатии и как раз расследовательская журналистика нацелена на то, чтобы выявить те злоупотребления, которые характеризуют власть, которые характеризуют таких вот людей. С другой стороны, есть журналисты, которые ко всему относятся с открытым добрым сердцем, и даже когда они делают интервью с людьми из власти или трех первых ветвей власти, первой, второй и третьей, но не журналистике, они тоже к ним относятся с симпатией, хотя благодаря иронии, критическому отношению могут всегда выявить какие-то отклонения, поэтому на самом деле любовь-нелюбовь к своим источникам информации, к интервьюируемым — это очень деликатный вопрос, должен ли журналист любить тех с кем он разговаривает? Как раз совсем недавно вышедшее интервью на «Ютюбе» Ксении Собчак с одним из освобожденных преступников просто разделило журналистское сообщество на две части: а можно ли с симпатией относиться вот к таким преступникам? Поэтому социальный темперамент — это сложное понятие, но в любом случае такой темперамент у журналиста должен быть, чтобы постоянно гнать его в дорогу, чтобы постоянно заставлять формировать повестку дня из интересных и сложных событий, вот, пожалуй, то, что нужно журналисту: социальный темперамент, перерастающий в социальную ответственность и в особый тип этики — профессиональную этику, которая, — здесь опять эта разница, водораздел, — которая должна служить обществу, но вот должна ли эта профессиональная этика быть критичной по отношению к части людей или позволяет ли эта этика показывать все несправедливости жизни в их мерзости и в их жестокости, отличается ли профессиональная этика журналиста от общечеловеческой этики — это тоже очень важный вопрос, на который по-разному журналисты отвечают.

А. Козырев

— Я боюсь даже этот вопрос задавать применительно к журналистике, которая пишет о Церкви, религии, потому что мы сталкиваемся тоже с такими нетривиальными журналистами, которые «разоблачают». Я помню, еще в 90-е годы одна очень известная тележурналистка показала репортаж, показала известный московский храм, митрополита очень известного и уважаемого со словами: «А вот здесь притаился сатана, потому что вот это, на самом деле, не митрополит такой-то, а агент КГБ по кличке…» — и дальше шло разоблачение, причем такое, которое сейчас бы мы просто назвали примитивное очень разоблачение, человек где-то что-то вычитал и вытянул какую-то одну сторону этого вопроса…

Е. Вартанова

— И вот он, фейк.

А. Козырев

— И вот он, фейк, да. И, по сути, человек, который верой и правдой служил Церкви многие десятилетия был опозорен в глазах многомиллионной аудитории телеканала, я думаю, что люди с пониманием многие отнеслись к этому репортажу, но тем не менее, на мой взгляд, уже тогда это свидетельствовало о непрофессионализме.

Е. Вартанова

— Ну и о низком уровне этики профессиональной, которая может считаться профессиональным стандартом журналиста. Есть доказательство — пиши, нет доказательства, есть какие-то намеки, ну здесь, наверное, нужно быть очень и очень острожными или хотя бы оговариваться, что как написали, где-то, как-то…

А. Козырев

— Поэтому, наверное, разоблачение — это не главное, к чему должен стремиться журналист, помните, у Булгакова: «…непременно с разоблачением».

Е. Вартанова

— А вот, понимаете, ведь это очень сложная дискуссия, потому что модель англосаксонской журналистики считает две ценности высшими в профессионализме: разоблачительную журналистику, которая должна всегда разоблачать и конфликт, как тему журналистского материала, всегда конфликт, не конфликт, который должен быть разрешен и который должен привести нас к какому-то следующему этапу развития, следующей ступени, а конфликт, как информационная ценность, как то, что собирает вокруг аудиторию, тут мы с вами попадаем в ловушку рыночных отношений, которые в журналистике укрепились на примере таких, я бы сказала, экономически развитых стран, где прекрасно работает рекламная модель, но где ради, как бы сейчас сказали: трафика, а раньше говорили: ради рейтингов или: ради подписки, ради реализованного тиража допустимы любые негуманные, любые неэтичные высказывания.

А. Козырев

— Сейчас еще слово «хайп» добавляется, сейчас режиссер приглашает Ольгу Бузову на пресс-конференцию: «ну, я хайпанул», и режиссеры хайпуют, журналисты хайпуют.

Е. Вартанова

— Но это сенсационная журналистика всегда знала, давайте напишем так, чтобы захватить всеобщее внимание, неважно, чем, достоверным-недостверным, этичным-неэтичным, хорошим или таким, посредственным или сниженным, так появляется обсценная лексика, так появляю тся фигуры, может быть, не слишком принятые в высоком искусстве, но отражающие массовый вкус и массовый спрос и, конечно, многие вещи из журналистики переходят в какие-то, знаете, культурные практики современности.

А. Козырев

— А вы учите этому студентов или объясняете, по крайней мере, им, как не надо делать?

Е. Вартанова

— Конечно, мы учим и конечно, мы объясняем, как не надо делать и более того, многие студенты очень чистые душой люди, они приходят на журфак для того, чтобы говорить людям правду, вот так они нам говорят на первой лекции: «Зачем поступили на журфак? — Чтобы говорить людям правду».

А. Козырев

— Вот, опять-таки, правда, как национальная ценность.

Е. Вартанова

— И сразу им начинаешь говорить, что вы должны понимать, что правда очень часто у всякого класса, сословия, у всякого человека своя, это философский подход, ведь трудно найти какую-то одну правду, я думаю…

А. Козырев

— Ну, у Бердяева была статья «Философская истина и интеллигентская правда», то есть вот истина — это нечто более высокое, чем правда, а правда, она часто от чувства справедливости зависит.

Е. Вартанова

— Согласна, и от чувства справедливости и тут я, как представитель политэкономической традиции в медиа, могу сказать, она зависит и от классовой принадлежности, и от финансового статуса того СМИ или того журналиста, который с ним связан…

А. Козырев

— Кто-то нас уже с вами может не любить за то, что мы москвичи.

Е.  Вартанова

— Да, да, нас точно не любят за то, что мы находимся в центре Москвы, рядом с Кремлем, вот как они там себе этот особняк поддерживают. Не любят за то, что журналисты, не любят еще за что-то, у кого-то карие глаза, а не голубые, тут у каждого своя правда, потому что и голубые глаза красивые, но вопрос точки зрения…

А. Козырев

— …хотя нам можно только посочувствовать, потому что мы сюда с вами пока добрались, мы столько в пробках постояли под ливнем московским, поэтому ничего особенного…

Е. Вартанова

— Я думаю, Москве завидовать сложно, потому что город с высокой динамикой, с высокой ответственностью, с очень большим прессом всех областей жизни человека.

А. Козырев

— Но тем не менее на журфак все и стремятся поступить, приехать в Московский университет…

Е. Вартанова

— Да, стремятся, и это, кстати, один из ответов, зачем же вы идете в журналистику, многие говорят: «Чтобы говорить правду», но тут же добавляют: «Еще и для того, чтобы поучиться на журфаке», тут такая интересная атмосфера, и я не знаю, корректно ли сказать слово «тусовка», но в хорошем смысле тусовка, как такой нетворкинг, создание сетей студентов, профессионалов. ..

А. Козырев

— Ну, действительно, у вас всегда, я даже на подготовительных курсах еще в советские времена слушал лекции именно на журфаке и тогда аудитории на журфаке, я помню, назывались: «коммунистическая», «ленинская», теперь остались эти названия?

Е. Вартанова

— Нет, конечно, название «ленинской» аудитории мы решили, что лучше вернуть ей просто номер, и она осталась 201-я, но «коммунистическая» аудитория называлась «коммунистической» после того, как в советское время решили переименовать «богословскую» аудиторию и это тоже один из как бы разломов и конфликтов, и столкновений: коммунистическая или богословская, поэтому мы решили, что не будем возрождать этот спор, восстанавливая, и назвали ее «большой академической», но потом, благодаря программе развития Московского университета, благодаря тому, что туда в нее купили прекрасное оборудование лекционное, мультимедийное, электронные доски, нам предложил ректорат выбрать имя выдающегося выпускника этой аудитории, и мы подумали, что, наверное, самый интересное предложение — это назвать ее «чеховской» аудиторией, и даже мы понимаем, почему. Чехов — не только универсальная культурная константа для всего мира, его знают и любят в разных странах, но Чехов — это человек, который начал зарабатывать свои первые деньги, печатая рассказы в газетных подвалах, это были юмористические рассказы Антоши Чехонте, и он получал неплохой гонорар, которым делился со своей мамой, отправляя деньги в Таганрог, где жила семья. Мы подумали: ну вот это, конечно, символ журфака Московского университета.

А. Козырева

— Кстати, Чехова все время считают таким агностиком, а он ведь очень любил петь церковные песнопения, у него бас был красивый и купил Мелихово рядом с Давидовой пустынью, чтобы слышать колокольный звон, ему очень нравилось, поэтому, наверное, новое название этой аудитории не противоречит ее историческому смыслу.

Е. Вартанова

— Ну и «Остров Сахалин» — это тоже его вклад в журналистику, публицистику.

А. Козырев

— В эфире радио «Вера» программа «Философские ночи». У нас сегодня в гостях декан факультета журналистики Московского государственного университета имени Ломоносова Елена Леонидовна Вартанова. И вот раз уж мы заговорили о вашем замечательном здании, потому что университет в 50-е годы уехал на Воробьевы горы, но остались исторические наши и актовый зал в казаковском здании, и факультет журналистики. Вашим же соседом является Татьянинский храм Московского университета, не просто соседом, а буквально в том же здании находится, во флигеле, если можно так сказать, вашего основного корпуса, вот какие-то взаимоотношения с храмом есть у факультета?

Е. Вартанова

— Знаете, у нас, конечно, общее пространство и это общее пространство раньше объединяло домовый храм вместе с аудиторным корпусом, так назывались церковь святой Татьяны и здание журфака в XIX веке, у них был общее пространство и если почитать историю празднования Татьяниного дня в Московском университете, то всегда наткнешься на рассказы о том, как служители, священники приходили в нашу богословскую, то бишь коммунистическую, то бишь чеховскую аудиторию с торжественными речами открывать этот праздник, и тогда же все студенты чувствовали запах ладана, который шел из церкви. Но в советское время единственную дверь, соединяющую храм и факультет, забили, это была двойная, до сих пор остается двойной, такая прочная дверь, да еще железная палка, на которую вешался замок. Мы, честно говоря, студенты, в советское время даже не представляли, что за этой дверью, то есть мы понимали, наверное, тот самый театр Московского университета, клуб и такой драматический любительский театр, где начинал Роман Виктюк, но как-то нам в голову не приходило соединять эти два здания, как далеки они были друг от друга. Но студенты к храму святой Татьяны относятся очень положительно, правда, их любовь к этому храму обостряется в зимнюю или летнюю сессию, такая немножко прагматическая, но в каком-то смысле трогательная…

А. Козырев

— Есть храм, в которой свечку можно зайти поставить.

Е. Вартанова

— Да, и именно перед сложным экзаменом, или перед сложным зачетом все забегают туда, ставят свечку, а потом, если Татьяна — покровительница университета, помогает, забывают об этом до следующей сессии. Кстати говоря, батюшки, которые там проводят службы, всегда помогают студентам и всегда их поддерживают даже в таком, пусть немножечко вульгарном отношении, но душевно они с храмом.

А. Козырев

— Но кто-то, наверное, и заходит между сессиями, да?

Е. Вартанова

— Но на самом деле, у нас много выпускников работают теперь и в пресс-службах Патриархии, и в пресс-службах храмов, и даже газета «Татьянин день», которая издается на базе храма — это продукт, проект наших выпускников.

А. Козырев

— Мне доводилось участвовать, давать интервью, действительно, замечательная газета.

Е. Вартанова

— Они хорошие ребята. Но вот для того, чтобы все-таки вернуть историческую справедливость, мне кажется, это был 2011-й или 12-й год, я предложила Виктору Антоновичу, службам безопасности университета в день святой Татьяны все-таки открыть эту дверь. Получив разрешение ректора, получив согласование всех служб безопасности, а там же требуется отдельный пост, который проверял бы документы всех заходящих из церкви, где свободный вход в университетский корпус, где вход ограничен, мы решили открыть. Вы не представляете, каким мхом, паутиной и пылью покрылось пространство между двумя дверьми, но мы это открыли и было особенно приятно, что в тот раз службу в храме служил Патриарх, и было удивительное ощущение возвращения исторической правды, когда мы услышали вот этот запах ладана и поняли, что факультет отмечает день святой Татьяны так, как это было положено.

А. Козырев

— Он прошел через эту дверь?

Е. Вартанова

— Он не проходил через эту дверь, но он видел ее, поднимаясь по прекрасной лестнице храма святой Татьяны, он посмотрел не налево, где главное помещение церкви, а направо, где была открыта дверь и просто благословил эту дверь.

А. Козырев

— А потом ее закрыли снова?

Е. Вартанова

— Мы потом закрыли, да.

А. Козырев

— Я думаю, что надо как-то со временем вот сделать там, может быть, и пост, но это же здорово. И вы знаете, когда, я помню, открылись Спасские ворота, все свое детство меня родители водили в Кремль, я думал: ну вот эти ворота, через них Жуков выезжал во время парада Победы, и вдруг в какой-то день я иду — ворота открыты, я прохожу на Красную площадь из Кремля — это совершенно другое ощущение Москвы, совершенно другое ощущение города, когда пространства, которые всегда были разделены, вдруг соединяются.

Е. Вартанова

— Конечно, Университет — это храм науки…

А. Козырев

— Это потрясающий образ и ведь на храме Татьяны надпись: «Восстановлена. Свет Христов просвещает всех». Я помню первый молебен, когда только что избранный патриарх Алексий приехал с митрополитом Питиримом, был проректор тогда еще Виктор Антонович Садовничий на этой службе и это было не в самом храме, а внизу или в фойе был первый молебен, это, наверное, было начало 90-х, может быть, даже в 90-м году. Но интересно, что ведь вы, декан факультета, тоже, я узнал, честно сказать, из «Википедии», что вы родились в Сергиевом Посаде, городе, который тогда назывался Загорск, это так?

Е.  Вартанова

— Это правда, я там родилась и ходила в школу, и школа моя, как мне казалось тогда, так далеко была расположена, теперь это первая гимназия и каждый день проходила или проезжала на автобусе мимо Троице-Сергиевой Лавры, которая была для нас уникальным местом. И, знаете, видимо, православная религия — это часть духовного мира любого русского человека, поэтому мы всегда бегали на крестный ход во время Пасхи и стояли, прячась, закрывая лицо платочками, потому что ходили непонятные люди вокруг, мы стояли вокруг ограды главного храма и ждали тогда прямо внутри территории монастыря, пробегали туда за несколько часов, проводили там это время в ожидании чуда, чудо, может быть, и не совершалось, но для нас это был такой праздник и такой необычный праздник, потому что на него не пускали, что для меня Пасха сохраняет не только такое значение, как главного нашего великого праздника, но и как дня, когда ты видел чудо, видел свет, исходящий из храма. Но кстати, возвращаясь к церкви святой Татьяны, должна сказать, что там замечательные люди, и отец Владимир Вигилянский очень современный человек, включенный, его матушка Олеся Николаева — прекрасный поэт, но сам Владимир Вигилянский, конечно, прекрасно понимает значение коммуникации не только в обществе, но и Церкви с обществом, и уже несколько лет журфак проводит там свой лекторий в этой церкви, мы рассказываем о самых разных культурных моментах, связанных с коммуникацией и Церковью. И вот, я помню, в начале этой зимы, открывали лекторий темой социальных медиа, мы даже там поспорили с прихожанами, широкой публикой и даже с батюшками, которые пришли на лекцию о роли социальных медиа, опять фейки, опять это волнует всех, кто думает о человеке завтрашнего дня.

А. Козырев

— Я знаю, Елена Леонидовна, что вы открыли программу у себя по научной журналистике: особого рода журналисты, которые будут популярно объяснять, что же происходит в науке, как сегодня совершенствуются какие-то технологии, основанные на научном знании, а вот не думали открыть программу о религиозной журналистике?

Е. Вартанова

— Вы знаете, у нас уже был такой опыт, и в конце 90-х была одна группа, которая занималась именно религиозной журналистикой. У нас есть несколько исследователей, которые так или иначе изучают коммуникации Церкви и общества, но здесь довольно сложный момент: все-таки мы светский вуз, а главное — вуз, в который приезжают ребята из самых разных уголков нашей страны, представляющих самые разные конфессии, поэтому православная журналистика отличается от католической журналистики, и я думаю, что ребята, которые приезжают из республик, где мусульманская религия представлена, они тоже напряженно могут себя чувствовать, ну пока не знаем. ..

А. Козырев

— То есть тут возможно вот именно на конфессиональном уровне специализация?

Е. Вартанова

— На межконфессиональной основе, да. Но пока мы не готовы, потому что у нас есть специалисты в православной журналистике, но нет специалистов из других конфессий и, может быть, мы оставим это до магистратуры и там уже возьмем какой-то более сложный подход.

А. Козырев

— У вас есть профессор Игорь Волгин, который часто и по телевизору выступает, ведет программу на телеканале «Культура» и занимается Достоевским, а сейчас год 200-летия Федора Михайловича и Достоевский, наверное, такое наше объединяющее, поскольку проблемы о человеке, поставленные им, о выборе человеческом, они надконфессиональные.

Е. Вартанова

— Согласна. И я думаю, что у нас еще есть несколько важных подходов, я помню, прекрасный специалист в области русского языка — Григорий Яковлевич Солганик, завкафедрой стилистики, сказал фразу, не устаю ее повторять: «Моя Родина — русский язык». Вот мне кажется, наша словесность, русский язык и литература — это то, что объединяет всех, вне зависимости от конфессии.

А. Козырев

— Я очень благодарен вам за этот разговор, может быть, в завершение спрошу, что все-таки современному человеку делать в этом безумном море информации, кому можно доверяться, кому нельзя? Есть ли у вас какие-то критерии или какие-то правила по технике безопасности?

Е. Вартанова

— Правила есть: нужно всегда выбирать взвешенную спокойную информацию, избегать тех самых кликбейтов, кричащих заголовков и для себя тоже определить каких-то авторов, кому вы доверяете. Но есть один универсальный рецепт, и я всегда с этим рецептом выступаю — это развивать медиаграмотность, нам, представителям сферы образования, университетов или средних школ нужно давать уроки информационной безопасности, эти уроки могут быть самыми разными, мы за выпуск школьных СМИ, за создание школьных телепрограмм, на примере которых ребенок должен научиться проверять информацию, отказываться от ненужного, избегать эмоциональной окраски, в общем, я выступаю за формирование критического, но очень прагматического отношения к медиа путем медиаобразования, поэтому всех приглашаю в Школу юного журналиста, там вам расскажут, какова профессия журналиста и какие ее ценности. Всех приглашаю не столько на журфак, потому что журналистика — это все-таки социальный темперамент, но всех приглашаю на разные наши популяризаторские мероприятия, там, где мы рассказываем, как защитить себя от фейков и от недостоверной манипулятивной информации.

А. Козырев

— Спасибо большое Я очень благодарен вам, нашему сегодняшнему гостю, Елене Леонидовне Вартановой, декану, может быть, не единственного в мире, но, в общем-то, факультет журналистики не во всяком университете есть западном, это наша особенность российского университетского культурного поля, потому что, наверное, как говорят в России: «Поэт в России больше, чем поэт», журналист в России — это тоже человек не просто пишущий, а человек, от которого ждут слова правды, ждут искренности, ждут честности, и я очень благодарен, что мы сегодня об этосе журналиста поговорили, о том, какими качествами он должен обладать. Я благодарю вас и надеюсь, до новых встреч в эфире радио «Вера» и программы «Философские ночи».

Е. Вартанова

— Спасибо. Берегите себя, дорогие слушатели.

Елена Леонидовна Вартанова: дата рождения, биография, личная жизнь и карьера

О личной жизни Елены Вартановой не ходят слухи и сплетни. Информации просто нет. Декан факультета журналистики МГУ Елена Леонидовна Вартанова, похоже, живет той же работой. Поездки, встречи, собеседования, диссертации, карьера, студенты — это жизнь миловидной женщины с доброй улыбкой на лице.

Ранние годы

Детство и юность Елены прошли в провинциальном городке.В юном возрасте девочка и подумать не могла, что станет одной из самых известных журналисток и ученых страны. Будущая знаменитость родилась 22 декабря 1959 года в Загорске, который позже был переименован в Сергиев Посад. Беззаботное детство прошло в маленьком подмосковном городке. Елена вспоминает те годы как счастливые, полные покоя и семейных радостей.

Когда она пошла в школу, она увлеклась фигурным катанием и музыкой. Но успеть было сложно, и Елене пришлось выбрать что-то одно по настоянию родителей.Она остановилась у рояля.

Девушка любила читать. Книги всегда были верными спутниками жизни Елены Леонидовны Вартановой. Сегодня декан говорит, что все студенты факультета журналистики такие же книголюбы, как и она. Мечтательные, читающие, творческие натуры.

Путь в журналистику

Будущему декану было 15 лет, когда она впервые задумалась о журналистике. Вокруг была стабильная и мирная жизнь 70-х годов прошлого века. В столь юном возрасте каждому хочется перемен, яркой и разнообразной жизни, полной событий.Елена Вартанова не стала исключением. Работать на заводе, как ее родители, она не хотела, она мечтала увидеть мир. Учитель литературы всегда хвалила девочку за четкое изложение мыслей и отличные произведения. И Елена решила, что попробует стать журналисткой.

Родители поддержали дочь, хотя и посчитали это легкомысленным. В фабричном издании не требовались фрилансеры, и Елена стала искать другие возможности. Когда она пришла в редакцию районной газеты, то сказала, что хочет издаваться как журналист и поступать в МГУ.Коллектив был дружный и веселый, им дали задание и отправили писать записку о новом хозяйстве в колхозе.

Елена серьезно подошла к заданию. Я ходил по полям нарядным, в белых туфлях и формальной одежде. Пока я ходил по колхозу и ферме, все было грязно, но материала я написал много. Позже редактор отобрал для газеты всего несколько строк, но Елена Леонидовна Вартанова с улыбкой вспоминает свой первый опыт в журналистике.

Прием и обучение

Более двадцати ее заметок были напечатаны в газете.В итоге при поступлении в журфак Елена легко справилась с творческим конкурсом. Школьный аттестат был отличный, но в приоритете были студенты со стажем работы в газетах, так сказать, со стажем. Поэтому то, что девочка поступила с первого раза в МГУ, стало для Елены и ее родителей большой неожиданностью.

Факультет

девушка закончила с отличием в 1981 году. Получила специальность и стала думать, куда идти дальше. Елену Вартанову всегда интересовали зарубежные СМИ, но в те годы на отделение иностранной литературы и журналистики к Ясену Засурскому брали только мальчиков.

Девушка поступила неординарным образом – записалась вольную слушательницу к Людмиле Кустовой. Она изучала британскую прессу, писала курсовые. Я понял, что в зарубежных СМИ не все так гладко, как многие думают. Тем не менее, в сложном механизме зарубежных СМИ она нашла для себя много интересного и познавательного.

Познакомьтесь с западной прессой

В советское время иностранным студентам разрешалось читать западную прессу. Страна оказалась за железным занавесом, а абитуриентам кафедры разрешили изучать зарубежные СМИ.В Ленинской библиотеке были закрытые помещения. Вход был только по специальным пропускам и паспорту. Этот опыт был бесценен для Елены, она смогла изучить то, что ей всегда было интересно.

Как Елена Вартанова осталась в МГУ?

Ясен Засурский перед выпускным экзаменом собрал самых перспективных студентов и пригласил их работать на факультет. Это было необходимо для поступления в аспирантуру. В советское время для этого требовался стаж работы не менее двух лет.

Засурский был деканом и понимал, что если они сейчас уйдут с работы в СМИ, то вряд ли потом вспомнят об аспирантуре. Университету нужны были молодые преподаватели. Идея сработала. Почти все отобранные им студенты остались в МГУ. И Елена тоже.

Работая на факультете журналистики, Елена начала понимать, что исследования в области американских и английских, а также немецких СМИ уже очень обширны. И решил изучить финские СМИ.Записался на курсы финского языка в университете. В 1986 году защитила кандидатскую диссертацию «Крупнейшая буржуазная газета Финляндии «Хельсингин Саномат»: основные внешнеполитические концепции и их формирование под влиянием монополистического капитала».

Уникальный специалист

Елена Вартанова была очень увлечена финскими СМИ и признается, что годы их учебы были яркими и интересными, они открыли много нового и расширили свой кругозор.

В своих интервью она говорит, что журналистика в России отличается от европейской.Хотя внешне они чем-то похожи, но культура и развитие общества накладывают свой отпечаток. И это напоминает нам, что именно наш русский ученый Михаил Ломоносов изобрел так называемые принципы журналистской этики. Это уважение к факту, источнику информации, аудитории и скромность журналиста. Эти принципы не потеряли своей актуальности и в настоящее время.

В 1999 году в биографии Елены Вартановой произошло важное событие – она защитила кандидатскую диссертацию «Североевропейский путь к информационному обществу: эволюция финской медиамодели».Свою карьеру в науке она начала еще студенткой и прошла весь путь до любимого университета.

В 2000 году Елена Леонидовна Вартанова уже была профессором кафедры иностранной литературы и журналистики. В 2001 году стала заместителем декана по научной работе.

В 2004 году создала кафедру экономики и теории медиа. Она вела ее.

С 2009 года Елена Вартанова — декан факультета журналистики МГУ

До этого два года возглавляла факультет в должности исполняющего обязанности декана. И дождался утверждения должности, которую по настоящее время и занимает.

В ноябре 2009 года более 200 первокурсников журфака написали обычный проверочный диктант. Около сорока студентов сделали менее восьми ошибок на странице. Остальные допустили до 25 ошибок в тексте. В их число вошли 15 отличников, поступивших на факультет, набравших 100 баллов на ЕГЭ. Результаты шокировали всех.

Елена Вартанова опровергла низкую грамотность вчерашних школьников с ЕГЭ.По ее мнению, это всего лишь инструмент проверки, и неважно, в каком виде он используется. Будь то сочинение, зачет или устный экзамен, это никак не может повлиять на количество ошибок в правописании текста. То ли в школе учат не тому, то ли этого требуют от учеников, надо разобраться.

Кроме того, сленг, на котором говорят и пишут в Интернете, прочно вошел в культуру общения вне сети, и это большая проблема.По словам Елены, школьники неосознанно заимствуют слова, переводя их потом в сочинения и диктанты. Раньше дети читали книги, теперь — чаты, группы в социальных сетях и форумах. Эта проблема изучается в МГУ.

После памятного диктанта на факультете не было репрессий и отчислений.

Елена Вартанова скорректировала занятия и учебные планы, внеся небольшие изменения. Сейчас первокурсники усиленно изучают грамматику русского языка, борясь с неграмотностью и ошибками.В сущности, они и сами не против этих занятий, считают их необходимыми прежде всего для себя. Ведь они будущие журналисты. А в этой профессии нужна грамотность, широкий кругозор и читабельность.

Инновации

С 1 сентября 2011 года на факультете реализуется новая образовательная программа «Журналистика». Название направления обучения осталось прежним, но обучение проходит по новым стандартам. И эти нововведения были разработаны на факультете журналистики при участии Елены Вартановой.В МГУ учли реформу образования, прошедшую в стране. Также необходимо было совместить собственные стандарты МГУ и требования медиаиндустрии. Цифровая эволюция захватила мир. В последние годы СМИ очень быстро меняются, к журналистам предъявляются новые требования.

Сейчас студенты под руководством декана Вартановой изучают высокие технологии, мультимедиа и цифровые среды. Не забывая, однако, что базовые гуманитарные знания и профессиональная этика журналиста зачастую важнее понимания технологических тонкостей.

«Медиакоммуникации» — это направление скоро откроется в журналистике

Здесь студентов будут обучать работе в социальных сетях. Этого требуют современные реалии. По словам Елены Леонидовны, сейчас происходит революция в переходе от бумажных газет к инновационным цифровым носителям. Социальные сети стали местом не только для общения, но и для доставки самой разной информации. Это и новости, и события, и происшествия.И информация подается в более короткой, сжатой форме.

В ближайшем будущем социальные сети еще больше потеснят бумажные издания. Конечно, вам придется перестраиваться, переезжать в интернет-пространство и активно его осваивать. Хотя у всех крупных издательств давно есть свои сайты.

Интерес к науке

В обществе растет интерес к научной журналистике. Поэтому Елена Вартанова создала и успешно ведет два проекта.Это Школа научной журналистики, куда могут поступить студенты других факультетов, и «Лаборатория научной журналистики».

Декан факультета журналистики считает, что популяризация науки в СМИ важна еще и потому, что в сети много сомнительных публикаций и якобы открытий в этой области. Какие-то волшебные камни и волшебные фильтры для воды будоражат умы непросвещенных читателей. Именно поэтому необходимо способствовать развитию качественной научной журналистики.

В биографии Елены Вартановой муж не упоминается. Вся ее жизнь сосредоточена на обучении и саморазвитии. Елена Леонидовна всегда говорит, что главные качества журналиста – это любовь к людям, ответственность и любознательность. И она соответствует этим высоким стандартам.

(PDF) Российские журналистские исследования в международном контексте

В заключение я надеюсь, что дальнейшие практические шаги будут предприниматься в направлении международного академического

партнерства. Мы должны и впредь активно изучать традиции друг друга и заимствовать друг у друга продуктивные теории, идеи, методики и т. д. В связи с этим российские ученые должны существенно изменить свой академический стиль от более литературного к более аргументированному. —

и четкая структура. Российская журналистика и медиаисследования должны быть более полно представлены на мировой академической

арене, ибо они могут многое предложить международному научному сообществу, включая ведущие российские академические школы и результаты их исследований.

Ссылки

Будана, С. (2011, 4–5 июля). Французская военная корреспонденция: оригинальная модель журналистики или случай

американизации/глобализации норм и практик? В Р. Салаверрия (ред.), Разнообразие журналистики.

Материалы конференции ECREA/CICOM, Памплона (стр. 399). Памплона: Servicio de Publicaciones

Университета Наварры.

Карран, Дж., и Парк, М.Дж. (ред.). (2000). Девестернизация медиа-исследований. Нью-Йорк, штат Нью-Йорк: Рутледж.

Демина И. Н. (2013). Научно-образовательное сотрудничество вузов

в коллективных программах журналистского образования. Корконосенко С.Г. (ред.), Российские

исследования массмедиа и журналистики в международном контексте (с.161–166). Санкт-Петербург: Филологический факультет,

Санкт-Петербургский государственный университет.

Даунинг, JDH (1996). Интернационализация теории медиа: переходный период, власть, культурные размышления о медиа

в России, Польше и Венгрии, 1980–95. Лондон: Сейдж.

Дунас, Д. В. (2013). Проблема изучения журналистики в полюсе массовой коммуникации: Взгляд зарубежных исследователей.

Меди@лманах, 1,5–15.

Hanitzsch, T., & Mellado, C. (2011, 4–5 июля). Что формирует новости по всему миру? Как журналисты в

18 странах воспринимают факторы, влияющие на их работу. В Р. Салаверрия (ред.), Разнообразие журналистики.

Материалы конференции ECREA/CICOM, Памплона (стр. 398). Памплона: Servicio de Publicaciones

Университета Наварры.

Якубович, К. (2001). Грубое пробуждение: социальные и медийные изменения в Центральной и Восточной Европе.

Public, 8 (1), 59–80.

Корконосенко С.Г. (2011). Журналистика в России как национальная культурная ценность. Русский журнал

Сообщение, 4 (3/4), 159–176.

Макнейр, Б. (2012). Гласность, перестройка и советские СМИ. Лондон: Рутледж.

Маккуэйл, Д. (2009). Разнообразие и конвергенция в коммуникативной науке: идея «национальных школ» в

Европейском пространстве. В Н. Карпентье, П. Пруульманн-Венгерфельдт, Р. Килборн, Т. Олссон, Х.Ниеминен, Э.

Сундин и К. Норденстренг (ред.), Коммуникативные подходы к политике и этике в Европе:

интеллектуальная работа Европейской летней докторской школы по средствам массовой информации и коммуникациям ECREA 2009 г.

(стр. 281–292). ). Тарту: Издательство Тартуского университета.

Мицкевич, Э. (2008). Телевидение, власть и общественность в России. Кембридж: Издательство Кембриджского университета.

Nielsen, RK (2011, 4–5 июля). Отсутствие американизации – развитие медиасистем в шести

развитых демократиях, 2000–2009 гг.В Р. Салаверрия (ред.), Разнообразие журналистики. Материалы конференции ECREA/

CICOM, Памплона (стр. 397). Памплона: Servicio de Publicaciones de la Universidad de

Navarra.

Норденстренг, К. (2010). Российская медиасистема: что-то особенное? В книге Е. Вартанова (ред.), Контент,

каналов и аудиторий в новом тысячелетии: взаимодействие и взаимосвязь (с. 183–186).

Москва: Факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова.

Нюгрен, Г.(2012). Исследовательский проект «Журналистика перемен». Г. Нюгрен (ред.), Журналистика в России,

Польша и Швеция – традиции, культуры и исследования (стр. 5–12). Стокгольм: электронная печать.

Пасти С., Черныш М. и Свитич Л. (2012). Российские журналисты и их профессия. В DH Weaver

& L. Willnat (Eds.), The Global Journal in the 21st Century (стр. 267–282). Нью-Йорк, штат Нью-Йорк: Рутледж.

Подорванюк Н. (2013, 6 октября). «С Россией ничего не происходит».

Газета.ру. Получено с http://www.gazeta.ru/science/2013/06/10_a_5375045.shtml

Pöttker, H. (2011). От новостной функции к ориентирующей. В

С. Г. Корконосенко (ред.), Средства массовой информации в современном мире. Петербургские чтения

4С.Г. Korkonosenko

Скачал [профессор Корконосенко Сергей] в 10:14 31 мая 2014

..

Выполненные докторские диссертации под руководством В.М. Покровского Учебник:

1.Шейх-Заде Юрий Решадович
2. Каде Азамат Халидович
3. Абушкевич Валерий Гордеевич
4. Канорский Сергей Григорьевич
5. Осадчий Олег Евгеньевич
6. Поморцев Алексей Викторович
7. Алексанянц Гайк Дереникович
8. Скорикова Людмила Анатольевна
9. Потягайло Елена Григорьевна

Выполненные кандидатские диссертации под руководством Покровского В. М.:

1. Шейх-Заде Юрий Решадович
2. Чербикова Галина Евгеньевна
3.Бердичевская Елена Майевна
4. Воверейдт Виктор Владимирович
5. Чугунова Анна Николаевна
6. Кручинин Владимир Макарович
7. Абушкевич Валерий Гордеевич
8. Порубайко Людмила Николаевна
9. Коробкина Елена Владимировна
10. Сукач Людмила Ильинична
11. Боброва Маргарита Анатольевна
12. Хакон Светлана Махмудовна
13. Колесникова Наталья Владиславовна
14. Балагуров Эдуард Михайлович
15. Шапиро Светлана Васильевна
16.Осадчий Олег Евгеньевич
17. Головко Ольга Игоревна
18. Чередник Ирина Леонидовна
19. Похотько Александр Георгиевич
20. Мамгетов Касым Юсуфович
21. Федунова Лариса Викторовна
22. Аркадьева Татьяна Владимировна
23. Потягайло Елена Григорьевна
24. Мацко Марина Анатольевна
25. Макухин Валерий Валентинович
26. Татулян Владимир Арутюнович
27. Компаниец Ольга Геннадьевна
28. Ложникова Лариса Евгеньевна
29.Новикова Владислава Александровна
30. Гринева Ольга Владимировна
31. Поддубная Римма Юрьевна
32. Цикаришвили Тамара Гивиевна
33. Шульженко Лариса Владимировна
34. Назаренко Елена Ильинична
35. Астафьева Ольга Викторовна
36. Красивская Ирина Георгиевна
37. Тоцкая Элла Карленовна
38. Харитонова Евгения Владимировна
39. Бурлуцклая Алла Владимировна
40. Хренобай Елена Георгиевна
41. Острижная Наталья Георгиевна
42.Щербинина Ирина Геннадьевна
43. Селиванова Татьяна Ивановна
44. Горьковой Андрей Викторович
45. Селян Надежда Алексеевна
46. ​​Нихаева Оксана Андреевна
47. Хорольский Вадим Александрович
48. Бочарова Светлана Витальевна
49. Пешкова Ирина Александровна
50. Шульгатая Юлия Леонидовна
51. Шипков Владимир Александровна
52. Дурбанов Сергей Александрович
53. Клипко Елена Петровна
54. Трегубов Виталий Германович
55.Апель Владислав Валентинович
56. Кешбян Артур Арамович
57. Диденко Даниил Дмитриевич
58. Сивых Наталья Александровна
59. Кашина Юлия Викторовна
60. Нечепуренко Анатолий Анатольевич
61. Шийха Юлия Геннадьевна
62. Баширов Эдуард Владимирович
63. Черникова Елена Юрьевна
64. Гурская Элина Владимировна
65. Полищук Светлана Владимировна
66.Мингалева Евгения Анатольевна
67. Галустян Майя Заликоевна
68. Клименко Наталья Викторовна
69. Решетникова Лариса Евгеньевна
70. Горбунов Роман Владимирович
71. Шипкова Ирина Николаевна
72. Клыкова Мария Сергеевна
73. Гурбич Дмитрий Викторович
74. Евтых Нуриет Аскеровна
75. Шадрин Александр Константинович
76. Рожнов Олег Иванович
77.Пугняк Дмитрий Васильевич
78. Пенджоян Милена Александровна
79. Вербицкий Иван Анатольевич
80. Хурум Зарема Юнусовна
81.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.